Она сказала:

– Я тогда тоже не буду.

На балкон вышел скорпион, прыщавый пацан, заросший щетиной. Неловко огляделся, словно заподозрив, что помешал, вроде собрался уже уйти (что он чувствует, гадал Шкет; что вынуждает его играть эту традиционную роль?), и тут на балкон вышел Фрэнк, поэт из коммуны.

Потом, держась за руки, не мигая, вышли две черные девочки (тринадцать? двенадцать?) – волосы острижены почти под корень, в ушах золотые колечки. А в дверях толпились другие люди. (Балкон-то выдержит?) Он еще подивился, насколько проще думать об этом, нежели о том, что заслоняло небо.

– Садится, ага, – повторил Денни.

Ему приятно, подумал Шкет, говорить это Ланье: но когда здесь девятеро, уравнения строятся иначе; такого же отклика не получить.

На миг он вообразил Кошмара и Леди Дракон.

Мимо Саламандра протиснулась Милли. Свет выпил сияние из разных оттенков их рыжины, оделив пламенем все вокруг поровну. Милли опустилась на колени у парапета. Свет меж двух львов драным бинтом лег ей на икру.

Короста, подумал Шкет, блестит, точно красное стекло.

Слишком много народу.

Милли отерла щеку.

Отчего любой заданный жест задан как есть? Вот ее? Она виновата тем, что движется, когда ситуация требует неподвижности. (Он глянул на царапину.) Она виновата?..

Слишком много народу.

Сцепив руки, порог перешагнули длинноволосые юнцы; один взял за руку прыщавого небритого скорпиона (вдобавок пьяного в стельку) – тот громко дышал и заваливался на людей.

Те не двигались.

– Что будешь с этим делать? – спросила Ланья до того тихо, что вышло тихо даже в этой тишине.

Скорпион дышал громоподобно.

– Не знаю. – Тоже получилось громоподобно.

– Давай возьму. – Она вырвала из блокнота три страницы, правленые и переправленные. (И нужно столько сияния, чтоб высветить материал для очередного стиха?) Остановила его, мотнув головой (тень потекла по щеке из зеленой мишени ее глаза). – Твоя тетрадь у меня дома. Положу туда. Я ухожу. – Она обернулась к Денни. И тень перетекла куда-то ей под подбородок; в складках ее века Шкет различил пот. – Проводишь меня?

Шкет хотел было возразить, решил, что нет; предложить пойти за компанию?

Она коснулась локтя Денни. Ее нос и ухо были в тени; невероятный диск спустился, осталось чуть-чуть, и все вокруг – под сгибом локтя, за каблуком на покрасневшей плитке, под истрепанным краем джинсы, где оторван рукав, или внутри и позади изгибов плоти в плоти уха – снова отрастили тени. Ланья глядела испуганно.

Она встала, и люди расступились.

Денни, будто очнувшись ото сна, неловко сполз с перил и, крутя головой и моргая (на остальных и Шкета равно), пошел за ней следом.

Денни ушел, и толпа сомкнулась.

– Когда оно сядет… – начал прыщавый скорпион.

Шкет и те двое, что держали его за руку, оглянулись.

На губах у него запеклась белизна. Веки без ресниц порозовели и набрякли.

Те двое отвернулись.

– Когда оно сядет совсем, никакого, блядь, света больше не будет… никогда. – Он потряс головой, пошаркал сапогами, покачался на пороге. – Кромешная, сука, чернота… во как!

Они ушли, подумал Шкет. Совсем никакого света?

Спустя пятнадцать минут, когда оно село окончательно, небо вновь привычно посерело.

3

Он проснулся… один?

Кто-то лез на антресоли.

Шкет мучительно выбирал между грезами и… прочим. Потому что все ушли из дома, где фрески, и убрели назад в гнездо. Милли бесцельно болтала с ним на улице по пути с холма, в основном удивлялась, что он и есть тот самый Шкет, про которого все говорят, и как ей приятно знать, что она его знает, а потом он решил, что она его клеит, и разозлился.