Он опустил взгляд на цепи; провел между ними пальцами; приподнял орхидею и посмотрел, как она крутится в золоте из ниоткуда. Потом сел под обшитую гонтом стену, вытянул ноги к львиным лапам, положил блокнот на колени и защелкал ручкой.

Среди прочих звуков из дома раздавались чьи-то визги, и ахи, и опять визги, означавшие, что некто творит нечто ужасное. Или кому-то так показалось.

Наблюдать действия интересно. Так я что-то узнаю о действующих лицах. Их поступки – воплощения внутренних конфликтов во внутреннем ландшафте, где эти действия разрешаются. Вот-вот-начать-действовать – любопытное переживание, ибо я осознаю лишь эти конфликты. Само действие довольно скучно; оно не просто разрешает, но начисто стирает конфликты из сознания. Действия интересны, только если приводят к новым конфликтам, которые неведомо почему побуждают меня действовать снова. Но здесь, под этим гигантским фонарем, с телефонным блокнотом в картоне, закрывшим дыру на колене, я хочу писать не об этом. Я вот-вот напишу. Я убираю большой палец с кнопки авторучки. Я перебираю ручку в пальцах (уродливых?), пока они не охватывают кончик. Я приступаю.

* * *

Ланья вломилась в поле зрения, точно некрупный бессловесный игуанодон. Шкет не шелохнулся. Ланья села боком льву на голову и сорок пять поразительных секунд смотрела на улицу. Потом на Шкета:

– Еще пишешь?..

– Нет. – Гиперчувствительность, последствие работы, от голоса Ланьи рассеялась. – Нет, уже пару минут как закончил.

Ланья сощурилась на исполинский полукруг. Потом сказала:

– Эй… – И сдвинула брови. – Оно садится!

Шкет кивнул:

– Почти видно, как оно падает.

Облака, замаравшие край, потемнели – было золото, стала бронза. Когда шли по улице, над крышами виднелось три четверти круга. А теперь чуть меньше половины. (И все равно половина – ужасно большая.) Ланья ссутулила плечи.

В дверь вошел Денни, замялся, руками держась за обе створки, скривил лицо от света. Затем молча сел на перила рядом с Ланьей, обхватил коленки, локтем не дотягиваясь до нее на дюйм.

Входит Денни – фантастический объект.

Входит она – объект еще фантастичнее и вдобавок с историей.

Ланья подалась вперед, взяла блокнот, прочла. После паузы сказала:

– Мне нравится.

Но что, продолжал размышлять Шкет, если кому-то хватит глупости предоставить мне выбрать? Он примерил ироническую улыбку; но ирония заплутала в механике лица. По его догадкам, вышла просто улыбка.

Так или иначе, улыбкой ему ответили они.

Денни сказал:

– Оно садится, – необязательно ей.

Одну руку прижав к колену, другой проведя по лицу, она выдохнула весь воздух из легких.

Ужас звякнул внутри, точно ложка о помятую кастрюлю. Шкет протянул руку, коснулся Ланьиной голени. Ужас? – подумал он; когда ужасное не шумит, движется неспешно, длится часами, мы очень сильно меняемся. Я не понимаю, кто она. Он сильнее сжал пальцы.

Она поморщилась, отодвинула носок кроссовки от его босой ноги.

Так что он убрал руку.

Положив ладонь на живот, она вздохнула, и задрала вспотевшее лицо, и все моргала и моргала – смотрела.

Кто-то еще вышел на балкон, а Ланья спросила:

– Ты почему не боишься?

Шкет подумал о грезах, не придумал, что сказать, поэтому кивнул на гаснущий свет.

Она сказала:

– Я тогда тоже не буду.

На балкон вышел скорпион, прыщавый пацан, заросший щетиной. Неловко огляделся, словно заподозрив, что помешал, вроде собрался уже уйти (что он чувствует, гадал Шкет; что вынуждает его играть эту традиционную роль?), и тут на балкон вышел Фрэнк, поэт из коммуны.

Потом, держась за руки, не мигая, вышли две черные девочки (тринадцать? двенадцать?) – волосы острижены почти под корень, в ушах золотые колечки.