– Боятся, небось, до смерти.

Ланья скривилась:

– Я опасаюсь, что да.

– Тебя? – Огромный свет Денни подпрыгнул.

– Нет, – нахмурилась Ланья. – Просто боятся. Это я предложила хоть поучить их чему-нибудь… Время убить. Все лучше, чем выпускать их бегать на воле, – они же, главное, и не бегали. – Она моргнула. – Только сидели, ерзали и куксились. – Она повернулась к столу. – Короче, здесь…

Поблескивала алюминиевая панель четырехкатушечного магнитофона, где столпился кворум шкал, двойных рядов кнопок, клавиш и ряды гнезд во множестве, под ней крученый провод, а на нем лежали три стоячих микрофона и несколько пар наушников.

– …раз уж вы здесь, – Ланья поставила один микрофон вертикально, – можете принести пользу. Я хотела кое-что попробовать – я работаю над одной штукой… Денни, если ты не выключаешься, хотя бы стой на месте. Очень отвлекает!

– Ладно. – По полу заскребли ножки. Трепещущие огни опустились на стул, пожрали его. – Ладно. А что делать?

– Для начала помолчать. – Она щелкнула переключателем; две катушки закрутились. – А дальше сложнее. Шикарная машина. Два четырехдорожечных магнитофона с реверсом на одном двигателе, встроенная синхронизация. – Она нажала еще кнопку; лента замедлилась. Ланья на гармошке сыграла руладу в микрофон, нажала «выкл.». Еще один палец вдавил черную клавишу. Катушки замерли, завертелись в другую сторону; опустился еще один палец.

Катушки замедлились, затормозили.

Еще палец.

Завертелись обратно.

Из-под стола – взгляд Шкета метнулся к металлизированной ткани динамика – мелофоном зазвенела гармоника, вдвое громче и с эхом.

Ланья покрутила ручку.

– Уровень высоковат. Но вот такой эффект я хочу на третьей дорожке.

Пленка побежала назад (еще кнопки: чуд-чук), потом в другую сторону. Ланья выдула еще руладу, проиграла.

– Блин, – сказал Денни. – На пленке прямо так, как ты сыграла.

Нет, подумал Шкет. На пленке совсем иначе. Сказал:

– Звук неплохой. – Но иной.

Ланья сказала:

– Плюс-минус. – Сильно выкрутила одну ручку, другую тронула слегка. – Вот так должно быть получше. – Нажала еще кнопку. – Ну, терять нечего. Тишина. Я записываю.

Денни скрипнул ножкой стула.

Ланья глянула через плечо, скривилась и встала к микрофону. Не отрывая подошвы кроссовки от пола, закачала коленом, отбивая ритм. Плечи округло выпростались из пройм жилета. Она выдула долгую гнутую ноту. И еще одну. Третья словно выскользнула из паузы между ними, выгнулась назад, повисла в полумраке – три шкалы светились; красные стрелки дрожали – и перевернулась, преобразилась, что-то сделала со Шкетовыми бровями, и они сдвинулись к переносице. А Денни выключил щит.

Ланья играла.

Шкет слушал и вспоминал, как прятался в сумеречной листве, как листья щекотали ему подбородок, а Ланья уходила, творя ясную музыку. Потом некий музыкальный поворот возвратил его в здесь и сейчас этой комнаты, где кружились пластмассовые бобины, где в изгибе пленки подпрыгивал рычаг, и раскачивались стрелки на шкалах, и три (из четырех) огонька горели, как сигареты. Музыка была ярче памяти; лишенные контекста осколки эмоций разрешались ломкими медленными нотами.