– Что смешного? – трижды спросила она; трижды ее лицо исказилось весельем и разгладилось.

Шкет подумал: в ее смехе бывает мгновенье, когда она очень уродлива. Подкараулил, увидел, как оно пришло и ушло, и засмеялся еще пуще. Она взяла его за руку, и он был этому рад. В его голосе разгладилась резкость.

И голос Денни тоже выровнялся от облегчения, которого Шкет не понял.

– Где твоя школа? – спросил Шкет.

– А?

– Денни сказал, ты преподаешь в школе. И мадам Браун что-то говорила про класс.

– Ты же сама мне сказала про школу, – вмешался Денни.

– Это вон там. Мы туда и идем.

– Ладно.

Она прикусила обе губы и кивнула; просунула руку Шкету под локоть, другую протянула Денни… а тот сделал вид, что не заметил, и канатоходцем пошел по бордюру. Поэтому Шкета Ланья тоже отпустила.

Зеленая куртка новая. Рубаха между латунными зубцами молнии на вид старая. Он двигался от угла, слегка пригнув голову. Неровные шаги мотали его влево-вправо не пойми как. Двадцать пять? Тридцать? Черные волосы почти до плеч. На костистом лице – ничего похожего на глаза. Он… подшкандыбал ближе. Крохотные веки поджаты над заросшими плотью глазницами, в остальном гладкими, как нутро чайной чашки. Из одной вдоль носа подтекала струйка слизи. Он приблизился, на чистом везении обрулив фонарный столб. На шее висела картонка на бечевке, где шариковой ручкой было выведено:

«Пожалуйста, помогите. Я глухонемой».

Денни придвинулся к Ланье и взял ее под руку. Слепонемой прошел мимо.

– Ни хера себе… – тихонько начал Денни. И затаил дыхание.

Из подъезда выбежал грузный белокурый мексиканец в одеяльной рубахе без воротника. Сбивчивый стук ковбойских сапог слепонемого утих, едва мексиканец схватил его за плечо; слепонемой высоко задрал голову, повел ею туда-сюда, как будто принюхиваясь, а мексиканец взял его за руку. Вдавил ему в ладонь кулак, и снова вдавил, и снова, рисуя то и это. Слепонемой кивнул. И они под руку заспешили к перекрестку.

– Ёпта… – изумленно протянул Денни. Глянул на Ланью: – Мы его, кстати, уже видели. Латиноса этого большого. Он толкал Шкета. Напрыгнул прямо на улице и давай толкаться.

– Почему? – спросила Ланья. И левой рукой придержала правую полу жилета.

– Не говори мне, что в этом блядском городе ничего не бывает просто так, – ответил Шкет. – Не знаю.

– Ну, – сказала Ланья, – обычно в Беллоне все бывает не… – И втянула воздух сквозь зубы. – Слепоглухой. Тяжко ему. Я один раз была в Сан-Франциско. Знаешь контору соцобеспечения на Мишн-стрит?

– Ага, – ответил Шкет, – я там хотел записаться на пособие, но меня завернули.

Она задрала бровь.

– Я однажды шла мимо… читала вывески «Пейдж Гласс Компани»?.. Опускаю глаза и вижу: идет толстая тетка, халат в цветочек, ведет старичка, а тот палкой по тротуару стучит. Тетка добирается до крыльца, нагибается и шарит рукой. И все твердит: «Я поняла… я поняла, где это». Еще три шага – и я догадалась, что она тоже слепая. Я смотрела на них, пока она не завела его наконец в дверь. Это было дивно и немножко жутко. Но я пошла дальше и подумала: какой прекрасный образ почти всей истории человечества, про современную политику не говоря. Почти во всех отношениях, что я видела, есть что-то от… и тут, конечно, до меня дошло, и я заржала прямо посреди улицы. Но я о том, что пока я на них смотрела, до меня не доходило. Только и оставалось радоваться, как мне повезло, что я решила не быть художницей, или писательницей, или поэтессой.