Но на трех, пожалуй, можно.

Финал прояснился в высоком вспомогательном регистре; трели проливались в стон аккорда – и взлетали над ним. Музыка обняла Шкета, под ложечкой сжалось.

Ланья слушала, опустив руки, пригнув голову, сосредоточенно хмурясь. Белые пятнышки верхних зубов вмялись в уголок губы.

Музыка закончилась.

Ланья слушала.

Потом Денни зааплодировал и засмеялся. Другой Денни, перекрикивая его, заорал: «Йи-хааа!» А Денни в комнате, объятый светом, сказал:

– Ты в курсе, что мы тут не одни? Вон, глянь…

Ланья вздернула голову. Остановила пленку.

Свет Денни переместился в темный угол.

– Вон, за доской.

– Чего? – Шкет подошел.

– Там большая такая черная сволочь, и, это, она тут сейчас насрет!

– Денни! – воскликнула Ланья и пробежала сквозь его свет по краю, а свет, смеясь, обернулся ей вслед.

Шкет оттолкнул доску, посмотрел.

Колесики стойки поскрипели и смолкли.

На женщине – черная шляпа и черное пальто, подол смялся вокруг нее на полу. Она поморгала, нашаривая веревочные ручки валявшейся рядом сумки. Подхватив сумку, выдохнула слово – вышел только ветер.

– Вам чего? – спросила Ланья. – У вас… все хорошо?

Глаза женщины сощурились на свет, который Денни, перескочили на Шкета и распахнулись. Она опять моргнула.

– У вас тут сок и печенье…

– Что?

– Это школа? – Говорила она хрипло. – У вас для детей сок и печенье? Ой, извините! – Ее кулак вдавился в двойной подбородок – жест напомнил Джун. – Я думала, возьму немножко. Я на Камберленд-Парке живу. А в нашем магазине больше нету. Хожу туда каждый день, каждый день было, вчера прихожу – ничего нет. Вообще ничего. Ох господи… у детей! Умоляю, простите меня!

– А нельзя, – спросила Ланья, – пойти в другой магазин?

– Ой, простите меня! Я правда…

– У тебя есть сок и печенье? – спросил Денни. – Почему нельзя ей дать?

– Потому что это… – Ланья губами поводила по зубам. – Подождите. – Она вышла из круговой иллюминации Денни; скрипнула дверь.

Женщина переложила сумку в другую руку.

– У детей забирать. Какой кошмар! – Голос у нее был слабый и низкий, как будто мужской.

Ланья снова шагнула в круг света. Одной рукой она обнимала две банки грейпфрутового сока. Другой – две коробки печенья с шоколадной крошкой; блестел целлофан.

– Держите. Но больше не ходите сюда. Не надо вламываться и таскать еду. Найдите другой магазин. В четырех кварталах отсюда есть – там что-то осталось. И еще один в полутора кварталах в другую сторону, где сгоревшая химчистка.

Женщина, розовея кончиком языка между губ, заморгала и открыла сумку.

Банки и коробки загремели внутрь.

Ланья подошла к двери, открыла, придержала.