Шкет прикинул, сколько раз уже огибал этот котелок.

– Маме кто-то сказал, что… вроде кого-то видели, и он похож на…

Они вышли в следующую комнату.

– Родители не знают, что я здесь, – сказала Джун. – Они были бы… против.

Две черные девушки обернулись и воззрились на нее. Сзади к ним подошел блондинистый пацан, оперся им на плечи, всосал нижнюю губу и протянул:

– Бля-а…

Все трое рассмеялись.

– Тут его нет? – спросил Шкет. – А?

Она уставилась на носки черных туфель; по щеке растекались красные пятна.

– Хочешь поискать?

Она кивнула и поспешно шагнула вперед, прячась за Шкетом от ухмыляющихся скорпионов. Еще двое, проходя за дверью, – стриженая белая женщина (с татуировкой на плече) и Б-г – поймали ее взгляд, но Джун резко отвернулась и сжала губы.

– Пошли покажу тебе дом.

В коридоре девушка в бордовых «ливайсах» болтала с Сиамом. Джун глянула на снимок под треснувшим стеклом – и в тот же миг Сиам и девушка глянули на нее.

Они пялятся, сообразил Шкет, потому что она так нервно от меня шарахается. Ходит кругами, все ходит и ходит, сжимает кольцо. И однако так далека! Не в том даже дело (соображал он дальше), что она красивая, а в том, что здесь живут две дюжины человек, но уединение, которого требует она, подрывает наше понятие о человеческом пространстве. Их враждебность изливается похотливыми ухмылками и похотливыми остротами («Видал, какая пизденка прошла? – сказал за стеной то ли мужской, то ли женский голос. – Дайте мне нож и вилку!») – но это всеобщий отклик на раздражитель гораздо более личной природы, нежели гендер, хотя Джун, вероятно, не поймет этого еще много лет. Порой в семнадцать люди ужас как юны.

– В парке больше не живешь? – спросила она.

– Не-а. – Он выглянул на веранду и во двор. – Там его нет?

Она потрясла головой – и не, показалось ему, посмотрев.

– Может, здесь. – Они пересекли коридор; Шкет открыл дверь.

Внутри стояла жара, и даже Шкет порой недоумевал, как они спят в этой обугленной полутьме. Четверо, в том числе девушка, нагишом лежали на большом матрасе в углу, вяло потели, шипя выдохами не в такт. Собор, привалившись к стене, читал книжку с оторванной обложкой (…«Медные орхидеи»: Шкет узнал титул). Из уважения к спящим штору Собор не поднял. Лев, припав к подоконнику, читал у него через плечо.

Шкет вошел.

Джун, опять поднеся руку к лицу, шагнула следом.

Дверь чулана сняли и положили на коробки. С нее свисал на пол открытый спальник. На нем спали вместе мальчик и девочка, оба длинноволосые. Оба не скорпионы, и мальчику (ладошка обхватила девочкину шею), похоже, крепче спалось бы в коммуне.

Кто-то (Ангел?) рылся в чулане. Там что-то рокотало, и падало, и урчало, и все это перемежали «…ёпта…», и «…с-сука», и «…ёпта!..», и «…ёпта…».

С тех пор как Шкет в последний раз сюда заходил, на стену повесили плакат с Джорджем в образе Луны. Вокруг наклеили полдюжины разворотов из «Плейбоя», две обложки «Черной подвязки» и толпу голых женщин, играющих в теннис в каком-то лагере нудистов.

Джун до дрожи стиснула кулачки в подоле зеленого свитера.

Притворство, подумал Шкет. Как, впрочем, и это вот все.

– Эдди? – Ручки трясутся, а голосок-то твердый.

– А?.. Ой, привет… – Оказалось, блондин с квадратной челюстью, который наезжал на Перца. – Что ты тут… секунду погоди.