– Возьми поесть, чего ты? – сказал Фенстер и удалился в прореху между двумя другими лицами, пока Шкет неловко пережевывал слова, которые хотел произнести.

Он жалел, что не пришел Тэк. И что пришел Фенстер.

Невдалеке – улыбка до него долетела – прошла Ланья. А еще до него долетело, как она уговаривает мадам Браун:

– Работай, работай, работай! – шепотом.

Замотавшись в поводок, мадам Браун обернулась и промолвила:

– Сиам, это мой ужасно близкий друг Эверетт Форест. Сиам был моим пациентом, Эверетт.

Эверетта Шкет обычно наблюдал у Тедди в лиловой ангоре. Сегодня Эверетт надел темно-синий блейзер и серые трикотажные штаны.

Где-то у дальнего края патио Ланья обеими руками держала бумажные тарелки, готовясь к раздаче. Над ее серебристым подолом заволновалась бирюза – всползла было выше, но опала, как ленивая лава-лампа. Шкет направился было за тарелкой, но вдруг вспомнил про Денни, заозирался, ища его…

– Я спросила Роджера, нельзя ли мне…

Шкет обернулся.

– …в группу встречающих, – (это недовольная Тельма в парче до пят), – поскольку опасалась, что иначе мне не удастся с вами поговорить. Я хотела сказать, сколько удовольствия мне доставили «Медные орхидеи». Но сейчас… оказывается… – темные глаза, по-прежнему несчастные, опустились и поднялись, – это очень трудно.

– Я… спасибо вам, – ответствовал Шкет.

– Трудно хвалить поэта. Скажешь, что работа у него мастерская, – он все перевернет с ног на голову и объяснит, что его интересуют только живость и спонтанность. Скажешь, что его работа кипит жизнью и стихийностью, – выяснится, что он главным образом был увлечен решением некой технической задачи. – Она вздохнула. – Мне они доставили массу удовольствия. И за вычетом немногочисленных вежливых фраз, никакой лексикон не может хоть сколько-нибудь подлинно это удовольствие описать. – Она помолчала. – А со мной уже давно особо и не случалось ничего подлиннее ваших стихов.

– Ешкин кот! – сказал Шкет. – Спасибо!

– Хотите выпить? – в паузе предложила она.

– Ага. А то. Пошли выпьем чего-нибудь.

Они направились к столу.

– Я написала – и издала – два романа, – продолжала Тельма. – Вы о них, скорее всего, не слышали. Но ваши стихи – особенно первые четыре, «Элегия» и последние два, перед длинным и разговорным, которое в размер, – возымели на меня примерно то действие, какого я бы хотела от собственных книг. – Тут она взяла и рассмеялась. – В некотором роде ваша книга меня обескуражила: я видела, как действуют ваши стихи, и в известной мере постигала, отчего зачастую так не действует моя проза. Я завидую глубине ваших густых и ясных описаний. И вы орудуете ими естественно, как речью, обращаете ее на что попало… – Она покачала головой, она улыбнулась. – Я умею лишь подбирать эпитеты – наполнять их смыслом читатель должен сам: прекрасный, или, допустим, восхитительный, или чудесный…

Шкет рассудил, что все они подходят – во всяком случае, ей; восторг его обуревал невероятный. Но, сдерживая этот восторг (черный бармен налил ему бурбон), он испытывал чарующий зуд, блаженный нарастанием, как чих – освобождением.

К столу, перебирая пальцами в кармане рубашки, подошел Денни:

– Эй, показать кое-что?

Шкет и Тельма посмотрели.

И у дальнего края патио платье Ланьи всплеснуло оранжем и золотом.