О господи, подумал он, я слышу, как они окликают меня в потрескивании…

Шкет развернулся:

Глазницы у слепонемого – четкие провалы, отпечатки баскетбольных мячей в тесте. Тощая женщина с кирпичными волосами куталась в пальто и моргала. Грузный белокурый мексиканец одной рукой обнимал ее за плечи, другой касался плеча слепонемого и сопел громче истребительного огня; лица их измазала яростная медь.

Глаза у мексиканца и женщины – алые пустоты.

Лицо у Шкета съежилось на костях. Плечи свело так сильно, что между лопатками сморщилась плоть. Подушечку ступни, скребущую по влажным камням, жгло.

Нет! – подумал он; а пытался подумать: Почему?

Вспомнил склад; этот ужас – привычка?

Их веки лениво моргали, скользя по стеклу; женщина и мексиканец… наблюдали за ним! Рот у слепонемого открыт; лицо повернуто, склонено набок, вкушает дым.

Все трое добрались до тротуара – вот они отвернулись – сбились в кучку. Рявкнуло пламя – или собака. Между ними раскатился дымный брезент.

Шкет отступил, предчувствуя гарь.

Но некий порыв разодрал клубы, разбросал темный пух. И они исчезли – удалились в горящий проулок.

Шкет развернулся и кинулся вперед.

– Эй! – окликнул оттуда знакомо ущербный голос. – Ты, что ль… Шкет?

Шкет приблизился, сбавляя шаг.

Черное лицо отполировали подвижные бронзы. В неверном свете (Шкету не приходило в голову прежде) в путаной шерстяной текстуре как будто проглядывала седина. Виски ввалились, как у дистрофика, подумал он; но у дистрофиков не бывает такого подбородка и таких плеч (один рукав зеленой рубахи оторвался, оставив посеченную кромку; другой лишь туго закатан, и вены лежат на чурбанной плоти черной бечевой).

– Ты чё тут забыл, пацан? Хренассе, – и не шевельнул рукой, но качнулся (оранжевые рабочие сапоги широко расставлены в водяной сети), указав на пекло всем телом, – скажи? – Джордж сунул большие пальцы под ремень, поддернул холщовые штаны и засмеялся. – Мы к пастору на молитву ходили. А теперь гляди чего. – Черные пальцы врезались Шкету в плечо, вцепились. – Гляди, ну?

Шкет повернулся, всмотрелся.

– Сожгли сегодня все подчистую.

– А что… то есть как?..

Джордж потянул его за собой. Впереди асфальт просел под лужей, точно пробоина в крыше преисподней.

– Типа, ниггеры весь Джексон запалили – похоже, да? – Они зашагали. – Воды теперь нет, труба-то лопнула. Ебёнть.

Босая нога шлепнулась в теплую лужицу; та задрожала сусалью.

– Страшно тебе? – Пальцы у Джорджа были твердые, горячие и крепкие. – Ничего тебе не сделается. Смотри, как горит, – пиздец как горит, красота, да? Как по Солнцу гулять. – Он покосился на Шкета; локоть сгибался и разгибался на каждом шаге. – Луна свет берет от Солнца. – Он улыбнулся крупными желтыми зубами на деснах, испятнанных розовым и серым, как у собаки. – Берет свет от Солнца и светит всю ночь. – Веки растянуло прищуром поверх глазных яблок, желтоватых и в кровавой паутинке. – Горит и горит, никогда не гаснет. А внизу народ носится себе по городу солнца, – во всяком случае, так расслышал Шкет. – Тут никого нету. – Джордж повертел головой. – Ниггеры теперь все с голоду подохнут. Ёпта. Все подохнут с голоду.

Губам было горячо. Шкет сжал губы, сжал зубы, потом снова губы, потому что они разжались.

– Тут одна черная старуха… – сказал Шкет. Они миновали дымящую (или парящую?) канализационную решетку. – Залезла в школу, хотела украсть еды.