Слушая их молчаливый поход оттуда, Шкет вспоминал шумное шествие туда. На углу в вышине вспыхнул фонарь (они его уже миновали. Где?), и под фонарем Шкет разглядел парочку рука в руке.

– Эй, вы.

Женщина удивленно обернулась и подняла свободную руку; браслеты зазвенели до самого бледного локтя. Женщина вопросительно заморгала, потом улыбнулась.

Мужчина посмотрел на Шкета:

– Здрасте. – Смахнул со щеки длинные волосы цвета дикого риса и тоже улыбнулся.

– А вы что тут забыли?

– Ой, мы… ну, мы были… у вас на празднике. – Поверх двубортного пиджака – большой медальон с львиной головой, при таком освещении как будто металлопластиковый. Висел медальон на оптической цепочке. – Нам надо на Темпл – думали прогуляться с вами вместе, чтоб не скучно было.

– Можно, да? – спросила женщина.

– Без проблем, – сказал Шкет. – Гуляйте, где, блядь, заблагорассудится.

– Э… спасибо, – сказал мужчина.

– Выпить хотите? – Шкет обернулся во мраке. – Эй, Потрошитель, иди сюда. – Из богомола высунулась рука шинного цвета, и Шкет забрал бутылку. – Вот, выпейте. Далеко идти.

– Спасибо, но нет, – сказал мужчина. – Я не пью.

– А я пью, – сказала женщина и протянула звякающую руку.

– Хорошо, – кивнул Шкет и вручил ей бутылку. Пока она еще отвинчивала пробку, он отошел, гадая, где за считаные секунды умудрился потерять Ланью и Денни.

Расслышал их смех футах в двадцати позади.

Обернулся в темноту; и понял, как она темна.

– Страшно? – засмеялся Денни. – Тут нечего бояться.

Ланья сказала:

– Я не боюсь. Я, в отличие от тебя, в призраков не верю.

Шкет включил огни.

Ланья взвизгнула и упала Денни в объятья; оба посинели и истерически расхихикались.

– Напилась? – спросил Шкет.

– Нет, – ответила она. – Я не напилась, – и опять засмеялась.

– А по запаху напилась, – сообщил Денни.

– Откуда тебе… – Смеясь, она выпрямилась и чуть не споткнулась о бордюр.

Отчего всех троих пробило снова.

Посреди следующего квартала Денни спросил:

– Понравился тебе твой праздник?

– Ага, – сказал Шкет. – Жалко, что не пожелал доброй ночи этой тетке с крабовыми котлетами и синей прической. Вот она была лучше всех.

– Эрнестина? Ей цены нет! – сказала Ланья. – А где моя гармошка?

Шкет полез в карман. Помимо гармоники и конверта в глубине нашелся песок. Металл в руке был теплый, точно его подогрели искусственно.

Шкет отдал гармошку Ланье.

Шагая рядом, она сыграла три аккорда, а затем перешла к импровизации, и долгие платиновые ноты увели ее на два, три, четыре шага вперед.

Денни включил огни (а Ланьино платье, должно быть, выключил). Спина у Ланьи серебрилась; играя, она наступала на свои сочлененные тени.

Между двумя нотами у Шкета в кармане что-то хрустнуло. Конверт. Он сунул толстые пальцы в карман, пощупал сгиб.

Саламандр, крепко зажав под мышкой девушку в бордовых джинсах, заскочил в сумрачный полусвет:

– Эй, Шкет! – Ухмыльнулся – широконосый, веснушчатогубый – и выскочил.

Шкет нафантазировал разговор: Саламандр, а мистер Калкинз не нанимал тебя гонять прохожих от своего дома? Ты не на него работал в тот первый день, когда вы меня избили? Нет, не хочу знать.