На мгновенье Бестужеву показалось, что он остался в живых на площади один, и он умолял провидение убить его, уравнять с остальными. Наверно, погибли и братья — Михаил, Александр — и Арбузов…

Все получилось не так, как рисовалось в воображении еще вчера. Он допускал неудачу, но чтобы наступил такой разгром, по их же вине, такой бездарный финал…

Он видел, как совсем недавно Кюхельбекер в ворсистой шинели целился из пистолета в великого князя Михаила, когда тот пришел уговаривать «разойтись по казармам». Какой-то матрос, со словами: «Негоже, барии, в царева брата стрелять», выбил пистолет из его рук.

Кюхельбекер поднял пистолет со снега и теперь стал целиться в подъехавшего генерала Воинова. Но, вероятно, порох отсырел, произошла небольшая вспышка, а выстрела не последовало.

«Все наше выступление, — подумал Бестужев горестно, — вспышка без выстрела».

Губительными оказались неразбериха, оцепенелая нерешительность, неподготовленность. Не явился на площадь князь Трубецкой… Много часов выжидали неведомо чего, и это парализовало волю.

Оболенский предложил Николаю Бестужеву взять общую команду на себя. Но ведь он флотский офицер и не знал, как управлять сухопутными войсками. Да и эполеты его были малы…

…Вбросив саблю в ножны, сгорбившись, Бестужев медленно пошел прочь с Сенатской. Мимо трупов, мимо стонущих.

Вот кто-то приподнял голову, сказал прерывисто:

— Дождался я… барин…

Бестужев нагнулся. Это был Панкрат, с которым он вчера говорил у поста.

— Дождался, — повторил он и припал головой к снегу.

Металл все перечеркивал и перечеркивал злобно площадь, с шипеньем зарывался в снег у ног Бестужева.

На смену звездному часу шел час мглы.

Бестужев продолжал свой путь неведомо куда. Один эполет его шинели был надрезан осколком и едва держался. Шрапнельная пуля, на излете, прожгла рукав и застряла в шинельном сукне.

Он вошел в переулок. Шрапнель влетала в окна домов, со звоном осыпались стекла. Драгуны, кирасиры, уланы преследовали бегущих. Хрипели, ржали обезумевшие кони, роняли пену, становясь на дыбы.

Бестужев пошел по узкой Галерной улице. Пробирал до костей ветер с Невы. Дворники торопливо запирали ворота.

Куда идти? Сейчас, конечно, патрули начнут вылавливать «бунтовщиков».

В один из дворов калитка была приоткрыта, в глубине белели колонны барского дома.

Бестужев прошел по узкой, выложенной плитками дорожке к подъезду этого дома и открыл незапертую дверь.

Сверху по широкой лестнице с толстым ковром спускался навстречу Николаю Александровичу черноволосый, с приятным лицом мужчина лет пятидесяти, во фраке со светлыми узорчатыми пуговицами и неаполитанской звездой на груди. Он поглядел на неожиданного посетителя с испугом и сочувствием, сразу поняв, что гость с Сенатской.

— Ляшевич-Бородулич, — представился он, — Позвольте узнать, кто вы?

— Капитан-лейтенант Бестужев, — севшим голосом сказал Николай Александрович, — бога ради, разрешите мне час-другой найти приют у вас… Я один из тех, кто не присягнул Николаю…

— Раздевайтесь, — после секундного колебания предложил хозяин, — в доме, кроме меня, никого из близких нет.

Бестужев снял шинель и повесил на вешалку. Из-за окна раздавались одиночные выстрелы. «Добивают», — подумал он.

— Простите, Александр Федосеевич Бестужев — правитель канцелярии Академии художеств — не ваш ли батюшка? — деликатно спросил Бородулич.

— Да, это так.

— Я очень хорошо знавал его — одно время Александр Федосеевич был моим начальником, — оживленно сказал Бородулич, — прекрасной души человек.