Винтовка скользнула из онемевших пальцев обратно в седельную кобуру. Но не январский холод настолько обессилил Дэниела. Страх, непонятный, всепоглощающий страх. Получилось так, что он позволил себе нуждаться в ком-то.

Прищурившись из-за слепящего блеска солнца на снегу, Дэниел постарался подавить в себе этот страх. Его чувства к Сьюзан постепенно становились все сильнее и глубже, и он страшился того, что может произойти. Между ним и Сьюзан никогда ничего не может быть. Он страстно желает обладать ею, но она не из тех женщин, кого можно прятать в шкатулку, как безделушку, и доставать по мере надобности. Эта девушка подобна цветку, она требует постоянного внимания и заботы. Она заслуживает настоящего дома и настоящего мужа.

На какую-то секунду ему захотелось сделать все это для нее. Бросить свою работу, сделаться как все, жениться на Сьюзан и привести ее в дом на Охотничьей тропе. И строить там их совместную жизнь. Они могли бы завести кур, коров и уток. Он бы носил воду, а она готовила.

Иллюзия, не более реальная, чем навеянные опиумом видения. Дэниел не представлял, сможет ли он когда-нибудь осуществить все это. Он слишком долго работал на Пинкертонов, чтобы так легко порвать с агентством. Он не знал, сможет ли жить такой размеренной жизнью, и был уверен, что Сьюзан не выживет в его жестоком мире. Она сломается и умрет, как цветок зимой.

Дэниела охватила тоска. Их объятия украдкой будоражили его чувства, как хорошее вино. Что он сделал? С ней и с собой? Он разбудил Сьюзан для мира чувств и лишил ее наивной веры, что, уйдя в монастырь, она спасется от своих невзгод. Делая это, он не думал о будущем. Он слишком привязан к своей жизни, чтобы менять ее, и в ней нет места для такой невинной, как Сьюзан, женщины.

Сьюзан не должна прожить свою жизнь в одиночестве. Она обязательно найдет себе кого-нибудь. Правда, Дэниел подумал, что не сможет этого перенести.

Ударив лошадь каблуками, Дэниел возобновил свой путь. Может, надо оставить ее в покое. Если она станет монахиней, то окажется недосягаемой для Дэниела.

Но и не для кого другого.

Сестра Мэри Маргарет погладила Сьюзан по голове, успокаивая, но девушка даже не заметила этого. Она дрожала всем телом.

— Я не могу уйти, сестра Мэри Маргарет.

— Ты думаешь, что Господь уже принял за тебя решение? — Она пальцем приподняла подбородок Сьюзан, заставляя девушку посмотреть ей в глаза. — Сьюзан, очень немногие действительно рождены для такого служения. Вот почему женщины сначала живут в монастыре послушницами, а уж потом постригаются в монахини. Они должны найти ответ в глубине своего сердца. Ты еще не приняла постриг. Нет ничего страшного в том, чтобы покинуть орден, если Бог уготовил тебе другой путь.

Сестра Мэри Маргарет улыбнулась. По какой-то причине улыбка вызвала к жизни неясный образ другой красивой женщины. Видения прошлого пронеслись перед глазами Сьюзан.

«Мама?»

«Беги, Сьюзан».

Она, должно быть, всхлипнула, потому что Мэри Маргарет погладила ее по голове, большими пальцами утирая слезы девушки.

— Оставь, Сьюзан. Господь не требует твоей жизни как наказания за прошлое. Оставь.

Эти слова поразили Сьюзан в самое сердце. Она действительно использовала свою службу в школе как придуманный ею же способ наказания. За что? За то, что произошло, когда она была ребенком? За несчастный случай?

— Я не жалею о том, что служила вместе с сестрами.

— А теперь ты не должна сожалеть о том, что уходишь, потому что пришло твое время.

Маргарет крепче прижала к себе девушку. От монахини пахло мылом и шерстью, розами и травами. Сьюзан попыталась сдержать слезы, но они просачивались сквозь ресницы и текли по щекам.

— Что же мне делать? — сдавленным голосом спросила Сьюзан. — Там для меня нет места.