Но на сборы всегда рвались все без исключения.

Потому что это был адреналин в чистом виде.

…В этот раз, Ри, конечно, будет оправдываться, хотя никакой вины за ним на самом деле нет, да и быть не может. Сборщики в эпицентры не допускались, слишком большой риск и для врачей, и для раненых. По сравнению со «стрелой» сборщик всё-таки медленный. Он отличная мишень. А люди бывают, как известно, всякие. В том числе и чокнутые, не желающие понимать, что сборщик берет раненых вне зависимости от того, на чьей стороне раненый воевал. «Мы лечим всех». И только так, и никак иначе…

Берта тоже работала считки, но ей приходилось делать вдвое больший объем, потому что считок было два комплекта. Она, как и Джессика, разделила первый этап по временным периодам на кластеры, которые назвала «Осень в холмах» и «Цвет одиночества». На самом деле «Осенью в холмах» называлась масштабная постановка, которая в свое время имела на Окисте большой успех, и произвела на молодых Лина и Пятого преизрядное впечатление. Тот, начальный период, у неё ассоциировался именно с этой постановкой, он имел очень похожую эмоциональную окраску — надежда, полет, молодость, пронзительная грусть о несбыточном, искренняя и ничем не замутненная вера. Второй период, «Цвет одиночества», был не столь прозрачным, он оказался сложнее и темнее. В этот период появились первые признаки отдаления, отделения, и — осознание этой парой себя как нечто чужеродное, не вписывающееся в общую картину.

Порой ей начинало казаться, что она видит даже больше, чем видели Ит и Скрипач, которые являлись носителями считок. Она поделилась этой мыслью с Фэбом, и тот согласился, что да, вполне возможно.

— Нет ничего честнее и беспристрастнее, чем взгляд со стороны, — сказал он тогда. — Поэтому ты сумеешь увидеть много больше, чем они сами. Я в этом уверен.

— Может быть, — согласилась Берта. — Вопрос в том, хотят ли они сами видеть… вот так.

Считками она занималась днём. Сначала были утренние заботы — поднять девчонок, умыть, одеть, покормить, собрать, отвести в садик. Потом — домой, с заходом в магазин, и — работать до вечера. Вечером всё шло обратным порядком — забрать, привести домой, погуляв по дороге, покормить ужином, поиграть, почитать, уложить. И только часов в десять вечера получить немножко свободного времени, чтобы запустить стиралку (спасибо Санкт-Рене), поужинать самой, покормить кота.

Берта довольно быстро втянулась в этот ритм, привыкла к нему. Относительно свободный вечерний час она тратила обычно на то, чтобы спокойно выпить чашку чая и вычитать то, что получилось записать днём.

Писала она, против ожидания, медленно — но, как выяснилось, спешка в этом деле была совершенно недопустима. Например, они с Джессикой, благодаря отсутствию спешки и надзора, сумели вычислить очень интересный мир, с которым, как оказалось, опосредованно были связаны и молодые будущие Сэфес, и молодой будущий Бард. Открытие было более чем неожиданным, и это открытие они решили ни Томанову, ни официальной, ни сопротивлению не отдавать, оставить для себя. Зачем? На всякий случай. В последнее время интуиция что у Джессики, что у Берты обострилась неимоверно, и они обе постепенно учились ей следовать.

А еще они очень часто советовались и делились друг с другом тем, что анализировали и видели. Разговоры обычно происходили после того, как они вместе шли, отведя детей в садик, через парк к магазину. Если день был «пустой», то есть принималось решение не работать, они шли к кому-нибудь домой, и продолжали разговор там.

— …идеалист и мечтатель. Мальчишка. Страшно одинокий мальчишка, у которого всех друзей было — старенький учитель и большой белый пес с карими глазами.