— И как ты только сумел… — Скрипач поежился. — Я спать с ним рядом боюсь, а ты…

— Не спрашивай, — Фэб зажмурился. — Скажем так — с предельной осторожностью. И с тайным ужасом перед недавними полосными мишенями. Умом я понимаю, что всё зажило, но с собой поделать ничего не могу. Больше всего боялся сделать больно или как-то навредить.

— Но не сделал?

— Не сделал. И не навредил. Да не трясись ты так, все действительно нормально. Могло быть хуже.

— Ладно, не буду трястись, — пообещал Скрипач без особой уверенности. — Подожди минут десять, не ложись. Я за едой смотаюсь.

Когда утром Фэб, наконец, ушел, Ит полежал еще минут десять, потом встал, вышел на кухню. На подоконнике нашлась чашка с теплым чаем, рядом валялся маленький кипятильник, которым они со Скрипачом пользовались ввиду отсутствия плиты. Ит сунул кипятильник в чашку, подождал минуту, чтобы чай согрелся, затем вынул кипятильник. Не дай бог, перегорит, а новый взять негде.

Он сидел неподвижно, отрешенно глядя на утренний город внизу, и думал. Сегодня погода стояла пасмурная, над рекой висела легкая туманная дымка. Почему-то подумалось об осени, и вообще о том, какой он своей жизни видел эту реку. Да всякой, наверное. Замерзшей только не видел. Точнее, видел, но — на Соде и на Земле-n. Здесь, на Терре-ноль, замерзшей не видел ни разу. Слишком тут тепло.

Мысли текли, как та река — ни остановить, ни повернуть.

И радостного в этих мыслях оказалось немного.

Скотина малодушная похотливая… а ну не врать себе. Ведь хотелось же! Чертовски хотелось. Так хотелось, что не то, что возражать, нет, куда там… если бы он сам не предложил, то ему было бы предложено. Для него, Ита, предложением были уже слова «давай вдвоем останемся». Давай! Ну, давай! Лежал и ждал, когда подойдет — не смотря на то, что сердце болело так, что хоть на стенку лезь. Чуть с ума не сошел ночью… а почему? Да потому, что боялся. Боялся, что вот этого всего никогда в жизни уже не будет. И даже себе в своем же плане лазейку оставил — «будем изредка видеться». Эгоизм какой… самообман и эгоизм, и хватит лжи хотя бы самому себе.

Вылечился, мать твою. Конечно, не совсем еще вылечился, а если уж быть честным, ни хрена пока что не вылечился, но как же хорошо было!.. А если бы еще сознания не терять периодически, было бы еще лучше… может быть, в следующий раз…

Какой, к чертям собачьим, следующий раз!!! Если он и будет, то очень не скоро, и вообще, ты сам-то что решил? Что это нельзя, что это плохо, что это неправильно, и что это опасно для Берты, Фэба, Кира… нет, нет, нет, нет! Бежать надо, бежать, а не думать — ни про следующий раз, ни про это тепло, ни про то, как… о, черт… но как про это не думать, когда не получается?!

Он отхлебнул чай — слишком горячий, слишком сладкий. Дотянулся до банки с отстоявшейся водой, поспешно долил в чашку. Мелькнула мысль — хорошо бы найти такое место, где высокие риски, и где можно будет разобраться со всем сразу, наверняка.

«Да, да, да, — подначил внутренний голос. — Как Скрипач тогда на «Сарепте» разобрался, подставившись под пули. Что ты сам ему говорил, забыл уже? Повторяешься, дружок, повторяешься. Не смотря на то, что всё кардинально за эти годы изменилось, ты всё равно умудряешься повторяться. Нелепо и глупо. И умирать ты не хочешь, опять же, не ври себе. Не хочешь — хотя бы потому, что ты наконец-то нашел себе дело по душе, по-настоящему по душе, и оно тебя стало греть, это дело. И рыжего — тоже. Не смотря ни на что: ни на трудности, ни на тяжесть этой работы, ни на несправедливости, которые порой там происходят, ни даже на идиотизм, типа тех заявлений в суд, на которые вы неоднократно налетали, работая на Земле-n.