— Ты хоть спал? — Скрипач в минуту утратил всё ехидство и браваду — теперь он смотрел на Ита с нескрываемым сочувствием.

— Спал, разумеется. Собственно, мы всю ночь спали. И большую часть вечера. И сегодня надо пораньше лечь. И… рыжий, прости, что я в Кира табуреткой. И тебя матюками…

— Так уж и быть, прощу, — проворчал Скрипач. — Только давай ты больше так не надо. Давай ты хотя бы мне верить будешь. Хоть иногда.

— Ладно, — покорно согласился Ит.

— Ну и хорошо. А теперь давай быстро перекусим, и пойдем, пройдемся, воздухом подышим.

— Боюсь, что далеко я не уйду, — покачал головой Ит.

— А далеко и не нужно. У реки посидим, на кораблики посмотрим. Ит, тебе нельзя не выходить, ты зеленый весь. И двигаться надо, и на воздухе почаще бывать. Совсем я тебя запустил с этим институтом, будь он неладен. Ладно, в госпитале лучше будет. Там хоть воздух свежий…

Неделя прошла относительно спокойно, хотя Ит чувствовал — что-то после этого проклятого приступа изменилось. В них, не в нём. Фэб после того вечера держал себя в руках, и старался быть максимально корректным. Может быть, чувствовал себя виноватым.

Но вот Берта…

Уже к среде Ит ощутил, что приближается буря. Позднее он думал, что Берта, наверное, поняла, что у них произошло. Поняла — и обиделась. Он несколько раз пытался мысленно поставить себя на её место, и осознал, что для обиды у Берты есть все основания. Что если даже Фэбу впоследствии ему удастся доказать свою правоту, то ей — нет. По крайней мере, в ближайшее время — точно нет.

И он не ошибся.

В пятницу действительно грянула буря.

Берта пришла одна: по её словам выходило, что Кир с Фэбом снова зависли до вечера в институте, а Скрипач поехал в «Поля», оформлять первую порцию документов и смотреть, где им двоим предстоит жить во время реабилитации и лечения. Принесенную еду она оставила на подоконнике в кухне, даже не вынимая из пакета, и вернулась в комнату — Ит понял, что ей хочется поговорить. Все эти дни она сдерживалась, но сейчас не выдержала. И увильнуть от разговора не получится.

— Не волнуйся, скоро уйду, — начала Берта с места в карьер. — Не отниму у тебя много времени. Но раз сегодня так вышло, то я всё-таки тебе скажу то, что я про это всё думаю, Ит.

— Догадываюсь, что ты думаешь, — Ит опустил голову. — Но ты пойми, это всё не так просто, и…

— Я — пойми?

— Да. Ты пойми.

— Знаешь, дорогой мой, это не я, это ты пойми. И выслушай. Можно ведь в кои-то веки выслушать свою собственную жену? Или мы уже настолько далеки, что мои слова вообще перестали что бы то ни было значить?

— Берта, это не так, зачем ты говоришь такое? Это же неправда, причем очень жестокая неправда.

— Ну тогда вот тебе еще порция жестокой неправды. Ты вор, Ит. Ворюга. Циничная и подлая ворюга.

— Что? — Ит растерялся.

— А вот то. Ты и рыжий… вы мне дали жизнь. Вы мне вернули жизнь, оба. Еще тогда, в самый первый год. Когда ты ушел… тогда, в тот самый первый раз, помнишь?.. ты ушел сюда, к себе, а я лежала за стенкой, в своей квартире, в трёх метрах отсюда, и думала. Я не спала всю ночь, Ит, я думала. Я думала о том, что моя жизнь прежней уже никогда не станет, и что моя любимая картина, с бабочками — она оказалась пророческой. И что бы ни происходило со мной в жизни дальше, у меня будет… вот это… то, что я буду помнить до самой смерти… а потом я ждала, Ит. Я ждала вас, сволочь ты проклятая, сорок лет!!! Я жила от встречи до встречи!!! И ваша работа, и эта тварь Орбели… я была готова терпеть всё, понимаешь? Всё! Лишь за одно право — надеяться, что вы вернетесь… и каждый раз, когда вы возвращались, я ехала в церковь и заказывала молебен, я каждый раз благодарила Бога за то, что вы живы, что с вами всё в порядке, и за то, что мы хоть раз в три года можем побыть вместе три дня…

Она осеклась, всхлипнула.