— Потом… потом, когда вы вернулись, и когда появился Кир… в тот год я была счастлива так, что даже в мыслях не держала до этого… такую возможность. Я не знала, что такое счастье бывает… вообще бывает… И я через что угодно была готова пройти, чтобы это счастье осталось со мной. И не ври, что ты не чувствовал тогда того же самого!

— Чувствовал, — тут же согласился Ит. — Даже не смотря на то, что не было Фэба. Бертик, правда, я не вру. Честно.

— И потом… да, потом было плохо и трудно, очень долго было плохо и трудно, но… нам ведь никто не обещал, что будет легко, так? А я всё равно благодарила Бога, Ит. За то, что просыпаясь, я видела — вас. И даже когда я тут, в этом доме, умирала от рака и годами мучилась от боли — я всё равно благодарила Его за то, что вы оба были рядом. Я понимала, что умру, но мне всё равно было легко — просто от мысли, что я не одна. Меня только очень сильно огорчало, что вы пили, но… даже это было мелочью, Ит, в сравнении с той бесконечной благодарностью. Понимаешь?

Ит кивнул.

«Боже, что же я делаю, — пронеслась в голове мысль. — Нельзя молчать. Надо возразить что-то… но возразить-то нечего».

— А сейчас… сейчас, после вот этого всего дерьма — ты хочешь отнять у меня то, что мне дороже даже, чем жизнь? Это подло, Ит. Я ожидала от тебя многого, но такой подлости — нет, — из её глаз побежали слёзы. — Неужели ты не понимаешь… ты хочешь сохранить мне жизнь, как ты говорил — и сам сейчас отбираешь её? Что с тобой стало, ты же всегда был умным! Ты что, хочешь убить меня — вот так? Тебе вроде бы голову не стреляли, в отличие от Ри! Так откуда у тебя в твоей проклятой голове взялась эта чудовищная циничная схема?.. Лучше бы я умерла тогда от рака, чем сейчас терпеть… вот такое…

Она плакала, уже не скрываясь, и эти слёзы стали последней каплей — для Ита. Выдержать её слёз он не смог. Она плакала очень редко, очень, и он знал, что слёзы для неё — последняя степень отчаяния. Для неё слёзы или слабость никогда не были аргументам, она почти никогда не срывалась, и даже если аргументы в каком-то споре заканчивались, это не выводило её из равновесия. Но чтобы вот так?.. По пальцам одной руки можно пересчитать за всю жизнь…

Он сел рядом с Бертой, обнял, прижал к себе.

— Ну не надо, маленькая, ну пожалуйста, — просил он, гладя её по голове, по плечу, пытаясь вытереть слёзы. — Я, правда… господи… ну что ж такое… Бертик, я, наверное, плохо объясняю, и…

— Не надо мне ничего больше объяснять, ты и так уже наобъяснял на год вперед, — Берта попыталась отстраниться от него, но Ит не отпустил. — Я же… Ит, я люблю тебя… зачем ты меня убиваешь так больно…

— Я вовсе не хочу… боже, что ты со мной делаешь… маленькая, ну пожалуйста…

— До сих пор, Ит… до сих пор… я там, в соседней квартире… лежу на диване ночью, и вокруг одна ночь… я лежу и думаю… а ты… ты…

Отказать ей было выше всяких сил, да, собственно, Ит почти сразу понял, что не сумеет — отказ был бы сейчас смерти подобен. И еще — очень остро, до боли остро совпало то, о чем думал последние дни он. Видимо, и он тоже, пусть отчасти, но всё-таки тоже — был каким-то кусочком души в той комнате; той, самой первой ночью, когда зашел за сахаром, а она плакала от отчаяния, стоя у окна. Только тогда причина отчаяния была другой, теперь же причиной стал он сам…

Скрипач той ночью так и не пришел — но Ит про него даже не вспомнил. Точно так же он смог вспомнить, кто и когда зарядил оба небулайзера, и кто так удачно положил их совсем неподалеку от лежака.