— Сначала писали, что типа ты враг, потом — что оправдали. Не только ты, там брат твой, жена, и эти… как у вас там, у рауф-то?

— Старшие, — подсказал молодой.

— Во, точно. А сам чего, не читал?

— Не читал. В госпитале лежал, — оказывается, врать можно совершенно непринужденно. Легко. — Не до газет было.

— Ну, тогда поводов на один больше, — констатировал лохматый. — Мужики, а пошли на Павелецкий? Там водка холодная есть. По четыре десять. И пиво по двадцать восемь копеек, на разлив.

— Разводят они пиво, — поморщился угловатый. — Может, на Автозаводскую сразу? На фабрику-кухню, на проходную? Чебуреки хорошие, вкусные.

— В гадюшник? Неее. Не пойду, — вдруг заартачился молодой. — Мне там в прошлый раз глаз подбили.

— Всё, пошли на павелюгу, — приказал лохматый. — Пиво до десяти только. А вот зато родимую можно хоть до утра брать. Люблю терминалы… машины, романтика… и корабли там тоже…

«А ведь верно, — подумалось Иту. — Романтика… и выпить почему-то хочется… и всё никак не проходит этот шум в голове, да что ж такое?»

— Слуш, Ит, а ты кого хочешь — мальчика или девочку? — оказывается, лохматый его спрашивал, а он отвлекся, не заметил. — Или этого, как у вас там?

— Среднего. Гермо. Это как я, — пояснил Ит. — Девочку хочу, — он улыбнулся. — Дочку. Вот только…

— Чего?

— Жену я обидел, — Ит опустил голову. — И не уверен, что она сумеет меня простить.

— Да ну, чего ей, вечно дуться? — лохматый рассмеялся. — Простит, куда денется.

Они шли к мосту, и путь предстоял неблизкий — по общему мнению, для этого пути следовало «запастись топливом», поэтому после моста купили на лотке, который уже закрывался, по бутылке «Колоса», и под «Колос» отправились дальше, сквозь привычный и такой родной московский летний вечер. Ит брел, как ему сейчас казалось, через калейдоскоп, на цветных стеклах которого возникали, сменяя друг друга, знакомые и полузнакомые картины — каналы, дворы, скверы, теплый свет в окнах, смех, обрывки песни под гитару, силуэты и образы отступившего было от него города, который сейчас словно обнимал со всех сторон, и от этого становилось горько и сладко на душе. Горько и сладко одновременно…

— Ну и где он? — Берта, уперев руки в бока, сердито смотрела на Скрипача.

— Не знаем, — Скрипач явно нервничал, но старался не подавать виду. — Продолжаем прочесывать дворы.

— Он никуда уехать не мог? — с тревогой спросила Берта.

— У него нет денег. Ни копейки.

— Угу. И когда его это останавливало? — хмыкнула Берта. — Иди, ищи! Рыжий, первый час ночи! Вы вообще в своем уме?! Как можно было отпускать его одного?

— Бертик, не сыпь на рану битое стекло, — попросил Скрипач. — Всё, я пошел. А, погоди! От Томанова ничего не слышно?

Час назад они попросили Томанова о помощи — тот сейчас методично обзванивал отделения милиции в районе, и собирался в скором времени звонить уже на город. От звонков, впрочем, никакого толку не было.

— Ничего, — покачала головой Берта. — Солнце, я прилягу на полчасика, потом снова буду на связи, ладно?

— Ложись, ложись, — покивал Скрипач. — Не волнуйся, найдем.

— Не по себе что-то, — пожаловалась Берта.

— Не переживай, — Скрипач улыбнулся.

На улице, впрочем, он улыбаться тут же перестал.

Кир и Фэб ждали его у подъезда, и лица у них сейчас были не лучше, чем у него самого — встревоженные, мягко говоря.