Рынок еще не открылся, но и там, за закрытыми воротами, уже начиналось утреннее движение. Кто-то выставлял товар, дворник проходил с метлой по рядам, сметая вчерашний сор, подъезжали местные с тележками, подходили первые покупатели.

Утренняя площадь пока что была пустынна, но Ит и Скрипач знали: пройдет всего полчаса, и народу тут будет хоть отбавляй. Приедут передвижные бочки с молодым вином и с квасом, придут торговки с дымящимися кастрюлями вареной кукурузы, чуть позднее подтянутся молдаване со своим извечным бизнесом — ядовито-красными и лимонно-желтыми леденцами на палочках; потом, часам к девяти, поставят палатку с сахарной ватой и откроется ларек с мороженым, у которого всегда змеится очередь.

— Ит, ау, спишь что ли до сих пор? — позвал Волк.

— Чего? Да нет, не сплю, задумался просто.

— Я говорю, завтра тесты пройдешь, после больных, — приказал Волк. — Дополнительные. У тебя дыхательный объем слева снижен, мне Илья твой звонил, просил проследить за этим делом.

— Илья? — немного удивился Ит.

— Ну да. Да ладно, не парься, чего ты напрягся-то? — хмыкнул Волк. — Сам же знаешь.

— Знаю, — помрачнел Ит.

— Ну вот и знай. Так, чего я хотел-то… — Волк задумался. — Курс я вам засчитаю, пожалуй, и завтра уже по общему плану работаете, не ассистентами. Рыжий, я тебя прошу, повежливее будь.

— Да я вроде бы…

— Ты не «вроде бы», — приказал Волк. — Твои эти шутки юмора не всем доступны, понятно?

— Так я повеселить, собственно…

— Ты повеселишь. Ты так повеселишь, что мне потом жалобы будут на тебя строчить пачками. Ты что, в этом вашем «Вереске» тоже кого-то веселил?

— Ну ты скажешь, — Скрипач покрутил пальцем у виска. — «Вереск» — это была мясорубка. То, что к нам приезжало, или что мы сами привозили, веселить было несколько не с руки. Особенно когда к нам попадали «лады».

Он осекся. Ит повернулся к нему и глянул настолько выразительно, что Скрипач опустил глаза.

— Вот даже как… — протянул Волк. — Хотел бы я знать, что это был за заброс.

— Мы бы тоже очень хотели, чтобы ты это знал, — вдруг решился Ит. — Но сейчас лучше не надо. Может быть, зимой. Волк, не спрашивай. Если мы ответим, то я сильно подозреваю, что и тебя, и нас…

— У тебя пометка в деле, ST, так что вас — это вряд ли. А меня запросто, — Волк помрачнел. — Ладно. Проехали пока что. Чего вы на рынке тогда смотрели-то?

— Да шмотками там торгуют, турецкими, — оживился Скрипач. — Контрабанда, конечно. В общем, там костюм один нам глянулся… и сумка. Для Бертика.

— Дорого?

— Не очень. За двадцатку договорились, за всё, — Ит вздохнул. — Жалко, что в этот раз не получится передать.

— В следующей посылке передадите тогда.

— Ей ходить не в чем, одно старье, которое чуть ли ни с помойки, — Ит отвернулся. — Знаешь, Волчара, она более чем достойна этого несчастного костюма. А я себя чувствую последней скотиной из-за того, что у нас не нашлось вчера этой проклятой двадцатки. Она… Волк, она сидела почти год в тюрьме, и из этого года три месяца — в одиночке с повышенной защитой, из такой камеры даже мы бы с рыжим не сбежали ни за что. Потом она полгода металась между мной и раздолбанной в хлам квартирой… и терпела всё, что я творил, когда у меня срывало крышу. До этого она просидела практически в изоляции почти три года, пока мы пахали в «Вереске», и всё это время она нас ждала.