Эти слова прозвучали так вызывающе, словно он хотел потрясти Уллу чудовищностью своего греха. Увы, было слишком поздно. Несколько недель назад она могла бы поверить в его бессердечность, но теперь…

— Поль, имеет значение только одно: в конце концов ты не смог отречься от дочери.

— Не смог. Во мне проснулась совесть. Но я не мог почувствовать себя отцом. Точнее, не хотел. И именно поэтому решил, что должен увидеть ребенка и полюбить его, пока не стало слишком поздно. — Он устало потер лицо. — Теперь я знаю, что полюбил бы Хельгу даже в том случае, если бы мы встретились лет через десять-двенадцать. Разве может быть по-другому? Ведь она моя плоть и кровь.

— Ох, Поль… — У Уллы подступил комок к горлу. — Я знаю, что ты любишь малышку. Я следила за тобой, видела, каким становилось твое лицо, когда ты брал ее, и мне хотелось плакать.

— О господи… Почему?

— Потому что я видела много младенцев, которых некому было взять на руки. Никто не качал их, не покупал им одежду и игрушки. У некоторых были синяки на теле, сломанные руки и ноги, разбитые головы. Потому что озлобленные мужчины и женщины зверски избивали их.

Изумленный Поль широко раскрыл глаза.

— Ох… Как тебе удалось сохранить рассудок?

— С трудом. Однажды я ушла с участка и несколько часов бродила по городу, пытаясь успокоиться. Иногда я не могу уснуть, потому что стоит закрыть глаза, как оживают воспоминания об увиденном и мне хочется убить людей, способных на такую жестокость. Иногда чувствую себя такой никчемной, такой бесполезной, что хочется уйти от всего этого и больше не возвращаться. А иногда… — тут ее голос дрогнул, — все, что я могу сделать, это прижать больного ребенка к груди и следить за тем, как в нем угасает жизнь.

— О боже! — Поль соскочил с кресла, поднял Уллу и обнял так крепко, что у нее затрещали ребра. — Никто не должен терпеть такую пытку. Ни ты, ни ребенок!

7

Улла уткнулась ему в плечо. Поль гладил ее по спине. Потом его пальцы вплелись в ее волосы, подбородок уткнулся в макушку. Она ощутила его жаркое дыхание и поняла, что одной нежности Полю мало. В его крови бушует страсть, которую сдерживает лишь понимание ее эмоционального состояния. Нет, ей ничто не грозит.

— Милая, кто заботится о тебе? — еле слышно спросил он. — Кто встречает тебя вечером и обнимает в темноте, когда тебя мучают кошмары?

— Никто, — ответила она.

— Тогда пусть это буду я.

— Это не для тебя.

— Даже если я сам этого хочу?

Улла подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Откуда ты знаешь, что это желание не вызвано жалостью? — срывающимся голосом спросила она. — Как их различить?

Он жадно прильнул к ее губам.

— Вот как, — пробормотал он, когда сумел отстраниться на несколько миллиметров.

Поль прижал ее руку к своей груди. Его сердце стучало как молот. Он был не только сильным и мужественным, но и необыкновенно добрым. Любовь такого человека сулит женщине неземное блаженство.

Но при мысли о том, что этой женщиной может быть она сама, у Уллы подкосились ноги. Сомневаться не приходится, он считает ее достаточно привлекательной. Но любовь? У них нет ничего общего. Самое большее, на что можно рассчитывать, это короткий роман.

— Я пойду наверх, — сказала она, пытаясь высвободиться из объятий. — Здесь слишком далеко от детской. Если Хельга заплачет, я не услышу. А ты просто увлекся и сам не знаешь, что говоришь.