Край солнечного диска вынырнул из-за темных вод, и сразу же предрассветный сумрак сменился мягким золотым сиянием раннего утра. Воздух стал прозрачным, небо налилось голубизной, и по морской поверхности, зеленовато-синей, в белых кружевах пены, протянулась светлая дорожка прямо к корме корабля. Митра, Податель Жизни, вновь явил миру свой божественный лик, посылая людям свет, тепло и надежду, что новый день принесет новые радости - или, по крайней мере, окажется ненамного хуже вчерашнего.

    Конан, прижмурив веки, с усмешкой глядел на солнце. У него были свои отношения с богами - и с тем светозарным, что в победном сиянии вставал сейчас над миром, и с прочими, обитавшими на севере или юге, в небесах или под землей. Лучшим из всех был, разумеется, Кром, Владыка Могильных Курганов, чьим именем клялись воины-киммерийцы; он не требовал поклонения, не отличался ревностью и вообще не влезал в людские дела. Лишь однажды глаза бога обращались к человеку - в миг, когда тот впервые появлялся на свет, впервые вдыхал воздух, готовясь испустить первый младенческий вопль. Дитя, которое выдерживало этот взгляд, оставалось в живых, что тут же доказывали его громкие крики; слабые же и увечные от рождения умирали, не успев пискнуть.

    Кром не мстил, если рожденные в его землях уходили в другие страны и начинали поклоняться там иным божествам; это ему было безразлично. А посему Конан мог без страха призывать на помощь всех богов, коих считал полезными, проклиная тех, к которым не испытывал приязни. Очень нужным богом являлся Бел, покровитель воров, и киммериец нередко поминал его, занимаясь в юные годы воровским ремеслом в Заморе; столь же необходимой была и Иштар, будившая страсть в сердцах мужчин и женщин, осенявшая своей благодатью любовное ложе. Конан не имел ничего против Аримана или Великих богов Асгарда; однако ледяного великана Имира, которому поклонялись в Ванахейме, и старого Игга с сонмом беспутных сыновей, владыку Гипербореи, он недолюбливал. Как, впрочем, и мерзостного Нергала, и стигийского Сета!

    В этом пестром пантеоне Митра, однако, занимал особое место. Когда-то, совсем еще мальчишкой, киммериец повстречался со странным и невероятно древним существом, демоном, давно лишившимся силы, но сохранившем, по воле случая, жизнь; эта крысоподобная тварь ничего не ведала о Нергале, Иштар, Аримане, Имире и прочих божествах, но помнила и почитала Митру. Сей дряхлый демон утверждал, что все хайборийские боги, полезные и не очень, являются лишь ипостасями великого Владыки Света, Его отражениями, коими Он пожелал населить небеса и подземное царство, дабы поддержать мир в равновесии между Добром и Злом. Или об этом самом равновесии толковал кто-то другой? Конан уже не помнил таких подробностей; в памяти сохранился лишь отзвук слов, но не лицо произносившего их.

    - Господин...

    Обернувшись, он увидел темное лицо Хафры, вывороченные сероватые губы, блеск белых зубов. На палубе был уже раскатан ковер, поверх которого лежали жесткие волосяные подушки; на бронзовом подносе - сухари, фрукты, нарезанная толстыми ломтями солонина, чаши, и рядом с ними - винный бурдючок.

    - Жаркого не осталось? - спросил Конан, с неудовольствием покосившись на солонину. Хафра только развел руками: мол, четвертый день плавания, хозяин, что не съели, то давно протухло... Киммериец скривился, потом велел: - Принеси еще мяса и сухарей! Сандара будет есть со мной, и Рагар тоже.

    Шагнув к кормчему, он ткнул его носком в ребра.

    - Эй, косоглазый, вставай! Пора приниматься за дело!

    Веки Сандары поднялись - как все настоящие мореходы, он спал очень чутко, даже во сне прислушиваясь к песням ветров, шуму волн и поскрипыванию своего корабля.