- Ладно, пусть спят, - решил он, - а то не смогут ворочать веслами. Я поднимусь к роще. Жив Рагар или мертв, он должен быть там.

    Спустя недолгое время он шагал по склону, с флягой и ломтем мяса в руках; мечи аргосца были пристегнуты за спиной, их ножны, поскрипывая, терлись о кожаную куртку. Еще Конан прихватил увесистый мешок Рагара, подумав, что там, кроме одежды и монет, могли оказаться какие-нибудь лекарства. Сам он не слишком хорошо разбирался в искусстве врачевания, но сумел бы приложить бальзам к ране и замотать ее тряпицей.

    Отрывая кусок за куском крепкими зубами, киммериец жевал мясо и прихлебывал вино, пока фляга не опустела наполовину; тогда, помня о Рагаре, он прицепил ее к поясу. Он чувствовал себя бодрым и свежим, хотя не спал половину ночи; пища прибавила сил, и он знал, что без труда дотащит аргосца до койки в каюте "Громовой Стрелы". А может, и тащить не придется; может, Рагар даже не ранен, а просто спит, свалившись на траву в смертельной усталости.

    Как бы то ни было, слуга Митры выиграл этот бой! И одержанная победа весьма радовала Конана. Не потому, что он считал себя соратником аргосца или беспокоился о жизнях обитателей Кардала; нет, у него имелись свои резоны. Рагар победил, и это значило, что все рассказанное им - правда. И то, что он толковал о Силе, даруемой Митрой, и о наставнике, умеющем ее пробуждать, и о дороге, что вела к его обители... После ночного сражения, после этой битвы божественных молний с дьявольским огнем, все сказанное аргосцем приобретало иное звучание и иной смысл, превращаясь из вероятного в достоверное, из предполагаемого в доказанное, из сказки в реальность. Он, смертный человек, сокрушил тьму огненных демонов, отродий Нергала; он загнал их под землю, обескровил, лишил силы! Он, крохотный ничтожный червь, совладал с гневом вулкана, огромного и, казалось бы, несокрушимого; в глазах Конана это являлось куда большим подвигом, чем снести голову колдуну. Даже Тот-Амону, главе Черного Круга!

    Когда до дубовой рощицы оставалась едва ли сотня шагов, Конан разглядел человеческую фигурку, стоявшую на коленях. Сверкнул первый солнечный луч, отразившись от полированной бронзы шлема, и киммериец, узнав Каллу, припустил бегом. Тяжелое предчувствие вдруг сжало его сердце; стремительными скачками он мчался вверх, не обращая внимания на то, что тяжелый мешок Рагара колотит его по спине.

    Аргосец лежал под дубом, в круге опаленной травы, и Конан сразу понял, что он мертв. Лицо его и могучее мускулистое тело казались словно бы усохшими; кожа почернела, на висках бледными тенями просвечивали вены, темные зрачки широко раскрытых глаз уставились вверх, в наливавшееся синевой небо. Шелковый камзол, штаны и сапоги аргосца были прожжены во многих местах, как будто он простоял всю ночь у стреляющего искрами костра; руки, сложенные на груди ладонями вверх, еще поддерживали невидимую чашу, средоточие божественной Силы.

    Смерть, однако, не изуродовала его. Благородные черты остались привычно строгими и спокойными, на полураскрытых губах затаилась улыбка, и даже обгоревшая кожа не портила облик погибшего; воин, нашедший смерть в бою, показался Конану прекрасным.

    Калла, согнувшись, стояла на коленях рядом с аргосцем и легкими быстрыми движениями гладила его по щеке. Она выглядела осунувшейся и усталой, но Конан не заметил ни ран, ни ожогов; видно, ей хватило ума не приближаться ночью к изрыгающему пламя кратеру. Да и кто, кроме Рагара, мог бы подойти к нему? Кто мог выстоять здесь, под опаляющим жаром огненных валов?

    Когда киммериец окликнул девушку, она подняла застывшее лицо и, точно продолжая начатый еще вчера разговор, сказала:

    - Он был еще жив, когда я его нашла. Я пряталась у берега, хотела подняться наверх, помочь ему, но.