Большая пещера, где Конан уснул после первой встречи с наставником, служила старцу арсеналом, местом для трапез и приготовления пищи; почивал же он в келье, расположенной справа от входа, в которую вел неширокий проход. Ученику была отведена каморка напротив, довольно тесная, но уютная. Каменные стены ее на ощупь казались теплыми и сухими, пол и деревянный топчан выстилали циновки, плетенные из травы, а в небольшое оконце, глядевшее на юг, с утра до вечера струился солнечный свет. Кроме соломенных матов, деревянного ложа да железного крюка, вбитого в стену при входе, в камере не имелось ничего. Впрочем, Конану ничего и не требовалось; перевязи с мечами Рагара он повесил на крюк, изношенные сапоги швырнул в угол - на том и завершилось его вселение.

    В качестве ученика ему полагалось выполнять несложные обязанности мести пол и готовить еду, овощную похлебку и лепешки из плодов хлебного дерева; мясо и рыба в рационе наставника отсутствовали начисто. Труд этот не занимал много времени, но было в нем и кое-что необычное, вызывавшее у киммерийца в первые дни если не страх, то почтительное удивление. Густая похлебка из моркови, капусты и свеклы варилась, как положено, в бронзовом котле; овощи росли в небольшом огородике на нижней террасе, воду же полагалось черпать в каменной выемке неподалеку от очага - над этой природной чашей звучал тихий несмолкаемый плеск падающих капель. Но кроме котелка, овощей и воды требовался еще и огонь, а значит, дрова. Однако дров не было.

    Не было ни сухого дерева, ни черного угля, ни горючего сланца, ни масла, ни той темной жирной влаги, густой и тягучей, что в некоторых местах сочилась из земли; не было ничего, кроме чистых незакопченных очажных камней. Над ними Учитель дважды в день, утром и вечером, простирал руки, потом сосредотачивался на миг - и в очаге с негромким резковатым хлопком вспыхивало пламя.

    Несомненно, то был волшебный огонь, совсем непохожий на яркие алые языки, что вздымаются над сухим хворостом, или на стремительный перепляс багровых струй, порожденных пылающим углем. И то, и другое Конан помнил слишком хорошо: ему довелось разжигать немало походных костров в лесах и степях, уголь же горел в горне отцовской кузницы, в далекой Киммерии. Но это пламя, на которое он глядел, раскрыв в изумлении рот, было другим, синеватым, почти призрачным, и не дробилось на струйки, завитки и язычки; меж днищем котелка и очажными камнями висел жаркий сияющий шар, похожий на сферу из голубого хрусталя. Он выглядел точь-в-точь таким же, как порожденный некогда ладонями Рагара - разве что не стрелял молниями и не плавил камень. Он просто нагревал котелок и жаровню, а затем покорно гас, стоило только наставнику прищелкнуть пальцами.

    - Закрой рот, Секира, - говорил он новому ученику, - скоро и ты сможешь возжигать искру Силы. Омм-аэль! Благодари Великого за этот дар!

    - Омм-аэль! - повторял Конан, снимая с треноги котелок.

    Но пока до пробуждения дарованной богом способности к чародейству было еще далеко. Конан вообще сомневался, что владеет чем-то подобным, ибо в роду его случались великие воины и вожди, кузнецы, разбойники и непоседливые души, бродившие по свету; однако насчет колдунов он ничего припомнить не мог. Учитель, впрочем, говорил, что дар Силы нельзя считать магией, поскольку вызывается она не заклинаниями, не талисманами или чудодейственными амулетами, но самой человеческой природой.