- Я должен сказать слова клятвы? - невнятно пробормотал Конан. Какие, отец мой?

    - Ты хочешь стать моим учеником?

    - Да.

    - Этого достаточно, Секира.

    Голова Конана уже лежала на столе, меж пустым кувшином и блюдом, на котором громоздились огрызки плодов. Сон и усталость побеждали; теплая истома разливалась по могучему телу варвара, затуманивая мысли. В последнем усилии он прошептал:

    - Секира? Почему - Секира?

    И услышал в ответ:

    - Таким будет теперь твое имя.

    Когда новый ученик заснул, сломленный усталостью, старец долго глядел на него, в задумчивости поглаживая бровь. Немигающие глаза наставника были широко раскрыты, но сейчас они не походили ни на крохотные солнечные диски, ни на золотистый ястребиный зрачок; потемнев, они превратились в шарики старого коричневого янтаря, погруженные в белый мрамор белков. Наконец старик поднялся, прибрал со стола, двигаясь бесшумно и быстро, с плавной грацией двадцатилетнего атлета, затем вышел из пещеры. Он направился к раскидистому дубу, обычному месту своих медитаций, и сел, скрестив ноги, меж выступающих из земли корней. Глаза его потускнели еще больше; сейчас они казались почти черными - два бездонных провала под росчерком крылатых бровей. Опустив веки, Учитель сделал несколько глубоких вдохов и застыл в неподвижности. Солнце, око благого бога, шло на закат; налетевший с равнины ветерок доносил запах нагретого песка и свежий аромат зелени с нижней террасы.

    Старец был взволнован - вернее, не ощущал привычного покоя, ибо волнение, как и многие другие чувства, давно отгорело в его душе. Однако он не являлся холодным и рассудочным существом, отринувшим все человеческое, забывшим и род, и корень свой в долгой череде прожитых лет; он сохранил способность испытывать любопытство, удивление и даже жалость покуда все это не мешало исполнять свой долг.

    Долг!

    Долг был превыше всего - превыше плотских радостей, сострадания, страха и любви, превыше горестей людских, превыше жизни и превыше смерти ибо, в определенном смысле, от выполнения его зависели и жизнь, и смерть.

    Где-то внизу, в неизмеримых земных глубинах, несокрушимыми скалами застыли гиганты, первотворения Митры; некогда они владели миром, теперь же держали его на своих плечах. Теперь, по воле Пресветлого, эти исполины являлись фундаментом Великого Равновесия, его опорой и надежным щитом, воздвигнутым божественной рукой. Они стояли недвижимо, ибо если б дрогнул хоть один, земную твердь и все, что живет и плодится на ней, постигли бы неисчислимые бедствия - много большие тех, какими грозили Кардалу огненные демоны.

    Учитель знал, что придет час - в некоем отдаленном и неясном будущем - когда гиганты, столпы мира, не выдержат его чудовищной тяжести. Что произойдет тогда? Если Первосотворенные будут повержены, мир рухнет, погрузившись в хаос; исчезнет все живое, смешаются горы и моря, растворятся в энергии вечного астрала, и даже глаза богов, злых ли, благостных иль равнодушных, затянет смертной пеленой. Кончится Мироздание, завершится Вселенная, что творилась в долгой борьбе великих и могущественных сил, перед которыми человек - пылинка в луче света!

    Однако в древнем пророчестве говорилось, что мир скорее всего избежит полной гибели: Первосотворенные дрогнут, но устоят. Правда, и такой исход не сулил ничего хорошего. Твердь земная расколется, разойдется, воды Западного океана зальют Шем и Коф, дотянутся на севере до Заморы, а на юге - до Вендийского моря... Погибнет Ванахейм, побережье пиктов станет островом, пролив отделит Иранистан от Пунта и Зембабве, огромный материк Му погрузится в пучину морскую.