— Следующий, — сказали из зала, и пожилая женщина подтолкнула в зал девочку в зелёной шапке:

— Иди, Ирочка, иди, деточка. Поаккуратнее подстригайся, а то нас дома заругают. — Обернулась ко всем, объяснила: — Зять у меня строгий, серьёзный.

Когда подошла их очередь, мама взяла Сашу за руку, подвела к свободному креслу и сказала молоденькой парикмахерше:

— Я вас очень прошу, сделайте красивую стрижку. А то моя дочь, когда приходит к вам одна, не позволяет дотронуться до своей дикой причёски. Так и возвращается назад косматая.

— Поняла, — засмеялась парикмахерша, — всё сделаем, как положено.

Мама ушла в соседний зал делать маникюр.

Парикмахерша накинула на Сашу простыню и туго затянула у шеи. Саша повертела головой.

— Терпи, — сказала парикмахерша. — С характером ты. Я тоже такая была. — Она защёлкала ножницами, длинные пряди падали на пол. — Ну точно такая я была. Чёлку распущу, учителя ругаются, дома пилят, а я ноль внимания. Бегаю. Коленки посшибаю, через лоб царапина. Пират, а не девчонка.

— Ты, Риммочка, и сейчас боевая, — пропела кудрявая парикмахерша Клава. — Тебя и сейчас голыми руками не трогай.

— А как же! И за внешностью слежу. Причёсочка, реснички. Хочешь, я тебе брови выщипаю? — спросила она у Саши. — А что? Моду надо соблюдать в любом возрасте.

— Нет, не надо, что вы.

— Римма, не выдумывай, — сказала Клава. Она накручивала волосы клетчатой женщины на железные трубочки. — Ребёнок совсем, а она — брови.

— Мне скоро одиннадцать, — говорит Саша в зеркало. — Мне велосипед купят. Взрослый. Папа обещал.

— Ой, как я в детстве о велосипеде мечтала! — Римма быстро лязгает ножницами. («Как бы она все волосы не состригла», — думает Саша.) — Так и не купили велосипед. А как хотелось! Во сне снилось — катаюсь на велосипеде. Нас трое у матери, какие велосипеды. И отец нас бросил, тем более.

— Ну и что! Коленки целее без этих велосипедов, — сказала клетчатая. — Верно я говорю?

— Идите в сушилку, — сказала ей Клава, — сушитесь. А ты, Римма, выросла не хуже других. Чего себя жалеешь? Велосипед, подумаешь. Купи теперь хоть два. И езди.

— Теперь не хочу. Прошло. А тогда с ума сходила. У нас во дворе парень жил, Вовка. На мопеде ездил. Как вечер — заведёт свой мопед, треск, вонь, синий дым. И гоняет вокруг домов. Все его ненавидели. Кто с детьми гуляет, кто забивает «козла», кто просто вышел подышать. Все ненавидели, а я завидовала. Он никогда никого не катал. Он теперь базой заведует на Макеевской. Я даже до слёз доходила, представляешь, Клава?

— Ты, Римма, вообще завистливая. От этого тебе жить тяжело.

— Это почему? — Римма перестала щёлкать ножницами, повернулась к Клаве, подняла свои тонкие бровки. — Обычное дело, завидую и всё.

— А не надо. Всегда у кого-нибудь есть то, чего у тебя нет. И будешь всю жизнь себя грызть? Ещё этого не хватало. У меня, например, от зависти и от ревности голова болит. Я и не допускаю.

— Самонакачка, — сказала Римма непонятное слово, — не верю ни капли. Ну всё, готова твоя голова. — Она сдёрнула с Саши простыню. — Смотри, какая симпатичная девчонка оказалась.

Шее было холодно, и лбу тоже.