Звук доносился, будто бы с запозданием, а каменное покрытие туннеля просто напросто глушило остаточные его проявления, словно предупреждая, что входя в святая святых Дон-мора, замок Глэйн, нужно соблюдать почтительную тишину.

На миг я ощутил торжественность обстановки и свою неуместность здесь.

— Ты первый мужчина, который попал сюда, — понимающе усмехнулась Османдина, взглянув на меня притихшего, будто читая мои мысли. — Даже я на своём веку не помню такого. Гордись оказанной тебе честью, Первожрец!

«  А может и читая, — равнодушно подумалось мне. — В этой демоновой игре, уже настолько всё запутанно, что уже на разобрать!».

— Горжусь, — пробурчал я, невольно поёжившись, поскольку торжественность места постепенно сменялась необъяснимой тревогой, природу которой я пока что не мог понять. — Здесь всегда так? — обвёл я руками окружающее пространство.

— Неуютно? — кивнула Ведьма. — Да. Мужчинам — всегда неуютно. За столько лет Глэйн настолько пропитался женской энергетикой, что это место уже само отвергает вас.

— Феминизм какой-то на средневековый лад, — пробурчал я себе под нос. — Послушайте, а что Ведьмы… как бы это сказать правильно, — замялся я. — Ну им не нужно?

— Да, — рассмеялась Османдина, правильно истолковав мою заминку. — Нам это не нужно. Служение Мистик предполагает под собой практически  полный целибат, если ты хочешь чего-то достичь, а не остаться просто рядовой исполнительницей и проводницей Её воли. Предвосхищая твой вопрос, который я слышала за свою жизнь уже во многих интерпретациях, отвечу, что нам это не в тягость. По сути, это просто перестаёт быть важным. Но исключения, понятно, всё же есть. Все мы не без слабостей, — её лицо на миг приняло мечтательное выражение и она ускорила шаг.

«Ну не знаю, — подумалось мне. — Жертвовать личной жизнью ради силы и могущества… Какой-то неравноценный обмен, получается, как по мне. Уж лучше жить полной грудью, считаю, чем вот так, — снова поёжился я, понимая, что если бы подобный выбор стоял передо мной, я точно бы не выбрал фанатичное служение Мистик».

Леденящий душу крик внезапно пронёсся по коридорам, отразившись от многочисленных поверхностей, заставив моё сердце моментально уйти в пятки. В нём не было ничего человеческого, словно возопившему было настолько нестерпимо больно, что он, не обращая ни на кого и ни на что внимания, исторг из своей груди столь жуткий протяжный звук.

Что же должно произойти, чтобы живое существо орало так?

— Это что? — вздрогнул я, заметив, как Османдина болезненно поморщилась. — Кто кричит?

— Не крик это, — уголки губ на её лице опустились, а через высокий лоб пролегла глубокая морщина. — Это — плач по потерянному. Так просто легче терпеть то, что на закате своего пути нашла моя подруга. Не дайте Боги никому… — еле слышно прошептала она. — И ведь она с самого начала знала, что именно так всё и произойдёт, но ничего не сделала, чтобы этому воспрепятствовать. Ничего, будто её это вовсе не волновало, — замолчала она. — Мы почти пришли, Превожрец. Тебе — туда, — Османдина указала рукой в сторону зияющего светящимся провалом проёма.

Когда-то здесь возвышались высокие створки дверей, которые сейчас валялись неподалёку, присыпанные пылью и грязон-бурой трухой. Вернее, валялось то, что от них осталось.

— Я один туда пойду? — по спине промаршировал табун мурашек. — А вы?

— Заходи спокойно, — поморщилась Османдина. — Там нет никого, кто желает тебе или Лиэль зла. Всё будет хорошо, Первожрец. Она ждёт тебя!

Лиэль? Откуда Османдина знает о дочери Рамона?

В ответ на мой ошарашенный взгляд, старая ведьма только одобрительно кивнула, и, развернувшись, сгорбленно направилась прочь.