– И?

Он смеется.

– Вообще-то она сказала то же самое, что и ты. Что чувствует себя с ним в безопасности. Он решает проблемы.

Она права.

Пенн из тех, к кому обращаются в кризисной ситуации, кто знает, что делать, когда сломалась машина, или потекла раковина, или в авиакомпании потеряли твой билет.

Он сохранит спокойствие и начнет делать искусственное дыхание или применит прием Геймлиха, в то время как я буду валяться на полу, как груда тряпья.

Я знаю это, потому что именно он пробовал реанимировать отца, когда его зарезала мама. Именно Пенн старался заткнуть раны и вдувал воздух в его полный крови рот.

Я же ничего не делала. Просто легла на пол рядом с матерью и принялась орать.

И не прекращала еще очень долго, даже после приезда «скорой». Пенн упоминал, что я останавливалась лишь для того, чтобы перевести дыхание, а потом начинала снова, и все это время мои глаза оставались открыты.

Мама убила нашего отца, когда нам было тринадцать. Ударила его ножом тридцать четыре раза, от шеи до лодыжек.

Люди думают, что в маленьких городках вроде нашего такого не случается. Ножей, крови и тому подобных ужасов.

Но это случается и даже иногда не становится неожиданностью.

Маму довели до предела. Словесно. Физически.

Месяц за месяцем мы с Пенном наблюдали, как ее разбирают на части и пытаются собрать заново. Но каждый раз кусочки складывались немного не так, как надо, пока однажды она не сломалась окончательно и перестала быть собой.

Вскоре после она сделала это и стала Монстром.

Так ее называли в желтой прессе. Монстр.

Это прозвище родилось из одного газетного заголовка. «Что за монстр мог совершить такое?»

И прозвище прилипло.

Отец прозвища не получил, но разговор о нем и не шел.

Говорили только о ней.

Я знаю почему. Потому что поступок моей матери предали огласке. Все видели фотографии отцовского тела с тридцатью четырьмя ножевыми ранениями, аккуратно обведенными черной ручкой. Фотографии окровавленного пола. Все могли рассмотреть старую фотографию моей улыбающейся матери с вечеринки у отца на работе и приходили к собственным выводам.

Но люди не видели ее многочисленных синяков, давно уже выцветших, не видели всех этих лет, которые довели ее до точки кипения. Не видели переломов, которые залечивали дома, не обращаясь в больницу.

Эти детали упомянули вскользь. Люди не любят факты. Им нравятся истории. Истории, которыми можно проникнуться, что-то почувствовать. Им нужен сосуд, чтобы излить в него негодование на собственную жизнь. Чтобы возненавидеть того, кто заслужил ненависть.

Никто не любит злобных женщин.

Впрочем, я пришла к выводу, что никто не любит любых женщин.

Кем бы они ни была, осудят всегда ее.

Мама стала жертвой этой мизогинии, как внутренней, так и внешней.

«Она это заслужила».

«Надо было держать себя в руках».

«Наверное, виноваты гормоны».

Женщины вынуждены ходить по тонкому краю. Ни шагу в сторону.

Но больше всего меня ранило не осуждение незнакомцев, а мнение близких. Они смотрели на маму так, будто все предыдущие годы ничего не значили. Забыли о своей подруге, которая каждый год на Рождество готовила угощения и двадцать раз переплыла залив ради того, чтобы собрать деньги на исследование рака.

А когда она превратилась в монстра из заголовков, все в это поверили.

Проблема заключалась в том, что чем сильнее верили они, тем сильнее верила я. Мне становилось все труднее увидеть в матери другую личность.

Я закрываю глаза, чувствуя, как учащается пульс.