Изменить размер шрифта - +

В сущности, наука была не такой уж сложной, но дело это требовало особой тщательности и пристальности. Как он меня учил, я истолок карандашный грифель в тончайшую пудру, разбавил гуммиарабик водой, смешал все это в однородную эмульсию и при помощи кисточки аккуратно стал наносить ее на те части бокалов, где виднелись замутненности от прикосновений.

Процедура заняла у меня добрых два часа. Затем, выждав еще час, чтобы вода окончательно просохла, я вооружился лупой и приступил к исследованиям…

В конце концов установил, что на бокале Ряжского имелись еще чьи-то отпечатки, кроме его собственных, и, увы, этих вторых отпечатков не было ни на одном из бокалов, взятых мною для сличения.

Ну-ка, а на подносе?..

Ну да! И на бокале, и на подносе — отпечатки Абдуллы. В сущности, ничего странного. Значит, бокал с вином в нумер к Ряжскому подал Абдулла. Это ровно ничего не значило. Стало быть, я только понапрасну потратил силы и время.

Во всяком случае, мне так казалось

 

Вечер третий

 

Приключения костюмера

 

Произведя все эти действия, занявшие у меня в общей сложности никак не менее восьми часов, я утолил таблеткой голод осатаневших гномов и, немного передохнув, спустился в залу.

На пути вспомнил еще и об открытиях, сделанных мною в нумере у Сипяги. Теперь уже мысли мои рассыпáлись, как шрапнель, и главное, я совершенно не знал, что со всем этим делать…

– —

Меня встретили возгласами: «Ну?!» — «Что?!» — «Не мучьте же! Что там у вас?!»

— Простите, но пока ничего определенного, господа, — вынужден был сказать я.

— Так мне, право, и думалось, — произнес профессор Финикуиди. — Ибо в действенности этой самой дактилоскопии на сегодня сомневаются даже лучшие умы.

А княгиня Ахвледиани вздохнула:

— Вы даже не соизволили отобедать, господин Васильцев. Дуня вас звала, но вы были так заняты…

— Ну а мы вот, грешные, рискнули все-таки отобедать, — сказал Львовский. — Лицо у него было такое, словно происшедшее здесь недавно — совершеннейший пустяк. — Преотменный, кстати, был обед! Как, впрочем, всегда у Амалии Фридриховны. И, как изволите видеть, все («гы-гы-гы») пока что остались живы.

— М-да… Покамест… — угрюмо вставил Кляпов, но все предпочли этого «не услышать».

После непродолжительного безмолвия Львовский вдруг воскликнул:

— Кстати, господа! Уже вечер! Как же наше пети-жё?! А если вы помните — фант как раз у меня!

— Вы в своем уме?! — возмутилась Дробышевская. — Сейчас! При таких обстоятельствах! Когда дух покойного еще тут, с нами!

Остальные отреагировали по-разному:

Финикуиди. В самом деле.

Петров. Совершенно неуместно.

Евгеньева. А что, собственно, такого? Теперь, что ли, не жить?

Генерал Белозерцев. Да-с! Я помню — под Плевной… Уж скольких за день, бывало, боевых товарищей потеряем, а к вечеру такие байки друг другу рассказываем, что — ой-ой-ой! С целью, разумеется, поднятия настроения и боевого духа.

— Вот и я о том же самом! — подхватил Львовский. — Вовсе не из желания поактерствовать, а исключительно для поднятия духа! Тем более что и историйка у меня уже приготовлена.

Послышалось:

— Гм, ну что ж…

— Да, действительно!

— Ну, давайте, коль так…

— Только уж на этот раз, пожалуйста, без убийств! — взмолилась Евгеньева.

— Нет, нет, — ответствовал Львовский, никаких la mort, исключительно только l’amour.

Быстрый переход