|
И вот стоим мы друг перед другом, уже истинный в моем представлении гишпанский принц Карлос и истинная Изабелла, юная и прекрасная!
И — чтó же тут с нами произошло!..
— Та что же? Не томите, — строго сказала Евгеньева.
— О! Это было безумие, подлинное безумие! Прямо там, на столе костюмерской, мы предались такой отчаянной любви!..
— Произошло, должно быть, перевоплощение душ, — вставила Дробышевская. — Души персонажей, бывает, воплощаются…
— Да, возможно, возможно, сударыня, — кивнул Львовский. — Но описать это безумие у меня, видит Бог, даже лексикона не хватит!
— И весьма, весьма жаль, что у вас такой скудный лексикон, — вставила Евгеньева.
— Ну, я же, право, не литератор… А может, просто и нету таких слов в лексиконе человеческом, чтобы подобное описать! Вы где-нибудь видели в литературе, чтобы описывались высшие мгновения любви?
— А ваш господин Неклясов — он что, ника, знал таких ее пристрастиях? Откуда бы? — спросил генерал.
— Знал, очень даже знал! Но об этом позвольте — потом, потом…
На другой же день была моя недавняя Изабелла со мною привычно строга, покрикивала на меня даже; в общем — будто бы и не произошло ничего между нами давеча. Однако после спектакля, — а играли в тот день «Риголетто» того же Верди, — после спектакля я уже теперь знал, что мне делать…
На сей раз она была одета Джильдой…
— Позвольте, но ведь Джильда, по сюжету оперы, сколь я помню, совсем-совсем юна, — вмешался Семипалатников.
— Ах, ну и что?! В этом облачении она и была для меня совсем, совсем юной! Она была подлинной Джильдой!
Я же быстро облачился в костюм повесы-герцога… И опять на том же столе костюмерской повторилось, причем даже в усиленном виде, все то же наше безумие!..
Тут надобно сказать, что дверь костюмерской в своей верхней части была стеклянная, — и — уж не знаю, в какой момент нашего безумия — я краем глаза углядел, что там виднеется лицо…
— Ясное дело, господина Неклясова, — подал голос Кляпов.
Отчего-то Львовский даже обрадовался:
— Вы уже догадались?!
— Не трудно было, — за Кляпова ответил Петров. — Он же наверняка всегда подглядывал, иначе — откуда б ему знать?
— Он что же, — спросила Евгеньева, — был… ну есть такое слово…
— Вуайерист, — усмехнувшись, подсказал Шумский.
— Впервые слышу. Извольте пояснить, — потребовал генерал.
— Ну вы даете! — воскликнула Ми. — Как маленький!
Шумский спросил:
— Вам что ж, известно об этом, юная леди?
— А то ж! — был ответ. — А за «юную» у меня (ведь предупреждала!) еще схлопочете.
— Ну — и?.. — нетерпеливо спросил генерал у Шумского. — Хватит говорить загадками.
— Да извращение такое, основанное на подглядывании, — пояснил Шумский.
— А-а… Надо же! Как говорится, век живи — век учись… — Генерал вновь повернулся ко Львовскому: — И что же далее, сударь?
— Да, продолжу, — кивнул тот. — В общем, со второго нашего вечера я уже знал, что он за нами все время подсматривает.
Но вы думаете, меня в моем тогдашнем безумии это хотя бы чуточку смутило?
Напротив! Я и сам словно бы вдруг посмотрел на нашу с Джильдой оргию со стороны. |