|
.
………………………………………………………………… <…> и, слушая Львовского, то и дело возвращался к своим размышлениям: чтó, чтó мне делать в свете моей нынешней осведомленности?
По крайней мере одного присутствующего здесь злодея, Зигфрида, я теперь знал в лицо; ну и дальше-то что? Сговориться с остальными, навалиться на него всей гурьбой, связать и запереть в чулане?
А дальше сторожить его там?..
Глупо!
Кроме того, он тут, пожалуй, и не единственный злодей. Два преступления (а я уже не сомневался, что речь идет именно о преступлениях, и в том Савелий Игнатьевич Лежебоко, уверен, согласился бы со мной), и убийство ротмистра Сипяги и убийство коллежского советника Ряжского — они явно были совершены по разным причинам и, стало быть, вероятнее всего, разными людьми. Кроме того, неплохо бы сперва выяснить, что именно здесь делает тот, первый, злодей — германский шпион, носящий поэтический псевдоним Зигфрид. Именно так он значился в секретном документе, что я обнаружил во время последнего обыска в нумере несчастного, им наверняка и отравленного Сипяги. И скрепкой к этому документу была присоединена фотография…
Только бы не выдать себя при взгляде на него!..
«Нет, никак пока не следует спешить!» — заключил я. И скажу, опять забегая вперед: тем самым совершил очередную ошибку…
Между тем, Львовский продолжал:
— …А днем — все та же меж нами холодность, субординация. Но я уже знал — это лишь до наступления вечера…
— Вот вы к вечеру, мой дорогой, к вечеру сразу переходите, — посоветовал Шумский. — Какая бишь там у вас ставилась опера?
— «Аида» Верди.
— Ну да! Она — Аида, а вы, получается, — Радамес?.. Только вот — она, это Сюткина, к вашему визиту под эфиопку, что ли, загримировалась?
— Ну да, слегка-слегка навела смуглянец. Однако, в отличие от исполнительниц, — не только на лице, а на всем теле, что придавало всему некий особый шарм. Я же, опять словно раздвоившись… точнее, распавшись натрое, уж и не знал, кто я, помощник костюмера Львовский, Радамес, овладевающий прекрасной эфиопкой, или же господин Неклясов, наблюдающий за этой сценой оттуда, из-за окна…
Увы, все это наибезумство завершилось в один момент…
В театре только-только отыграли «Отелло». Ну а вечером — уже мне пришлось гримироваться мавром. О, с какой мавританской страстью я овладевал своей Дездемоной!
— Надеюсь, — спросил Семипалатиков, — вы все же не задушили ее?
— Нет, нет, я же обещал — не будет никакой la mort, одна только l'amour.
Когда, однако, моя мавританская страсть разожглась до наивысшего накала, в этот самый миг из-за двери донесся оглушительный грохот и громкие чертыхания. Вы уже, полагаю, догадались, господа?
— Неужто Неклясов сверзился-таки со своей верхотуры?! — спросила Евгеньева.
— Именно так!
Ми захлопала в ладоши и воскликнула:
— Incomparable!
— Что-то на себя накинув, — продолжал Львовский, — я распахнул дверь и увидел его, Неклясова, лежащего у порога, придавленного тяжелой малярной лестницей. И уже по его злобному взгляду я понял, что в этом театре мне больше не служить.
Так оно и вышло: уже на другой день меня рассчитали. А жаль! Ибо в тот день в театре давали «Кармен», и я уже предвкушал, как вечером в роли бесстрашного тореадора наброшусь на горделивую цыганку. |