|
— Нет, нет, — ответствовал Львовский, никаких la mort, исключительно только l’amour.
— Что ж, тогда давайте, давайте!
Львовский занял место на импровизированной авансцене и произнес:
— Извольте же, господа… Но предупреждаю, история весьма… так сказать… В присутствии юной барышни…
Ми, ко всеобщему изумлению, достала из сумочки дамский пистолетик и проговорила, прищурено глядя на него:
— Предупреждала же — пристрелю.
Как это ни странно, обычно строгая Амалия Фридриховна отнеслась к этой ее выходке весьма благодушно, всего-то лишь и сказала:
— Ах, да перестань же, я ведь просила тебя. («А ведь их явно что-то объединяет», — подумал я.)
Львовский поднял руки кверху:
— Всё, всё, пардон! Более от меня, клянусь, этого не услышите.
— Да начинайте же наконец! — потребовал генерал, — а то уж, право, заинтриговали!
— Да, да, господа… Итак…
— …Стало быть, по окончании художественной школы получил я приглашение в один провинциальный оперный театр. Это сейчас у меня свое модельное ателье, а в ту пору мне, юноше без достаточного опыта, была доверена лишь должность помощника костюмера. Костюмерши, то есть, но об этом — далее… Как раз перед тем человека, занимавшего мое место, рассчитали. За что? О, я лишь потом догадался; но не стану, однако же, забегать вперед.
В общем, был я тогда молод, всего осьмнадцати годочков, беден, почти нищ; к тому же, признаюсь, в ту пору был я весьма глуп («О, да неужто же?!»), причем настолько, что в одной только l’amour виделся мне тогда весь sens de la vie.
Но, как вы понимаете, дамочки не слишком падки на таких субъектов, каковым я тогда был, за два месяца у меня не состоялся ни один роман, отчего я ощущал себя глубоко-глубоко несчастным.
Волочился, бывало дело, и за актрисуьками их кордебалета, но — увы, увы! У всех у них имелись свои покровители, в основном из богатого купечества, и юноша без гроша в кармане был для них совершенно не интересен.
И тут вдруг однажды господин Неклясов, заведовавший у нас всем реквизитом, видя, должно быть, мою беду, говорит мне: де, а зря вы, молодой человек, не приглядываетесь с госпоже Сюткиной, она к вам, кажись, немного не равнодушна.
Сюткина — это как раз та самая костюмерша и была, моя, то есть, прямая начальница. И была она со мною весьма даже начальственно строга; и что ж такого господин Неклясов мог разглядеть?
Да и, признаться, объекта для себя я в ней не видел…
— Что, страшна была? — спросила Евгеньева.
— Нет, вообще-то ничего себе. Но мне тогда казалась старухой.
— Сколько ж ей было?
— Да уж за тридцать…
Евгеньева поджала губы.
Он спохватился:
— О, пардон, Елизавета Андреевна! Повторяю — это мне, осьмнадцатилетнему, так оно тогда лишь казалось!..
А господин Неклясов мне и говорит: а вы, мол, зайдите в костюмерную после нонешнего спектакля — право слово, не пожалеете.
Вот отыграли, стало быть, у нас «Дона Карлоса», — ну, и я… С некоторым, конечно, трепетом душевным… Уж больно она была строга…
А она стоит перед зеркалом в полном костюме Изабеллы Валуа и в нем кажется вдруг мне — красоты несказанной! И говорит мне, не оборачиваясь:
«А ты, Коля, примерь-ка костюм дона Карлоса».
Надел — он мне как раз пришелся впору. И вот стоим мы друг перед другом, уже истинный в моем представлении гишпанский принц Карлос и истинная Изабелла, юная и прекрасная!
И — чтó же тут с нами произошло!. |