Она улыбается. Тёмно-серое пальто распахнуто, под ним синее-пресинее переливчатое платье. По обыкновению излишне глубокий тон помады, но вопиюще безвкусно лишь одно — фигура, вернее, что она и не думает как-то её скрадывать. Так и хочется спросить: «Мэрилин Монро приняла смертельную дозу снотворного, Джейн Мейнсфилд свела счёты с жизнью в аварии, Мае Уэст раз за разом перекраивает лицо — её уже не узнать, а ты что, особенная?» Кстати, она, похоже, одна.

— Как насчёт первой среды после Нового года? — спрашивает Аня.

— Что? А... среда после Нового года? Прекрасный вариант. Ты записываешь в план? Тебя не затруднит позвонить и подтвердить договорённость?

— Да нет, — отчего-то гнусавит Аня. Карло пытается увлечь её за собой. Поклонница Уитни Хьюстон пробирается мимо меня вглубь заведения. Отчего же она не подошла поздороваться?

— А можно один личный вопрос? — внезапно спрашивает Аня.

— Насколько личный? — откликаюсь я, прикидывая, сколько можно зависать на «аскетичных» интерьерах и моём садомазо. Аня однажды проговорилась, что, встретив меня с Катрине и поняв, что я не гомик, «отказывалась в это верить». Интересно, зачем выбирать мудрёные специальности, если ты так повёрнут на сексуальности?

— Беспардонно личный. А ёлка у тебя будет?

Меня разбирает хохот.

— Будет. Причём пихта.

— А чем ты её украшаешь?

— Что значит «украшаю»? — опять смеюсь я. — Ты собралась обнародовать мой ответ?

— Нет. Но просто. На ёлку принято что-нибудь вешать. Что-нибудь блестящее. Или детские поделки.

Она дурачится. Я ей подыгрываю.

— Я присмотрел чёрные треугольники и украшу ёлку ими.

Теперь её очередь смеяться.

— А фонарики?

— Скрытая подсветка. Оттеняющая форму и функцию рождественской ёлки, — откровенничаю я.

— Какую такую функцию?

— Очевидную. Функция ёлки — рассказывать людям, что сейчас Рождество и на работу ходить не надо. Кроме того, она служит своего рода биологическим календарём. Если все крайние иголочки осыпались, значит, оттягивать наступление нового года больше не удастся. Тогда уже шутки в сторону.

Я наталкиваюсь на неё, только когда публика редеет настолько, что я начинаю задаваться вопросом, чего я так засиделся тут. Очевидно, только потому, что Катрине дома нет. Тут-то Сильвия и подтягивается — для определения способа её передвижения «тягуче» подходит хоть как-то — и берёт меня под локоток. Бесплатного шампанского больше не раздают, сверх него я позволил себе бутылочку минералки. У Сильвии в руке стакан красного вина; хотя тон её помады эффективно маскирует объём выпитого, тёмный налёт на зубах выдаёт правду.

— Соседушка, дорогой, — говорит она, — что ты здесь делаешь?

— Не надейся, всё прозаично, — отзываюсь я. — Но чур ты первая.

Я решил быть вежливым и компанейским. И не тревожиться, что кто-нибудь заметит меня за разговором с этой женщиной весьма одиозной наружности. Уже поздно, и все кругом беседуют с кем ни попадя. В более формальной обстановке я б, конечно, двести раз подумал. Но правда такова, что нечто в её взгляде привораживает меня. Что-то в глазах. Но что, я пока не улавливаю.

— О, — говорит она, и румянец густеет на пару тонов, — просто я хороводилась с Туре Мельхеймом. Ладно, мы с ним близко дружили. Бывают же в жизни ошибки, верно? Ты знаешь Туре?

Известие удивляет меня, но не до ступора.