Сейчас этот кошмар царствовал на площади. Прежде чем вырубиться от эмпатического удара штрафники успели выпустить по магазину. Пёстрая брусчатка стремительно меняла цвет на равномерно-алый, будто заря покинула небесе и расплескалась по площади.

Это было бы даже красиво, если бы не крики боли, сливающиеся в сводящую с ума какофонию.

Среди карателей, не попавших под эмпатический удар, нашёлся кто-то толковый: на площадь выкатились роботизированные комплексы огневой поддержки. Заухали автоматические гранатомёты, посылая в толпу гранаты с сонным газом. Крики постепенно затихли и минутой позже глазам Костаса предстала зваленная неподвижными телами площадь.

Когда затих последний стон, из комендатуры вышел взвод карателей. Часть взялась помогать своим товарищам, схлопотавшим эмпатический удар, а остальные принялись сортировать павших идиллийцев. Костас наблюдал, как штрафники стаскивают в одну кучу убитых, а раненых и уцелевших, павших лишь от чужой боли, осматривают. Отсортированных идиллийцев забросили в кузова подъехавших грузовиков.

Костас не мог понять куда их везут. В то, что каратели вдруг решили проявить благородство и отвезти раненых в госпиталь, китежец не верил.

И оказался прав. Часть грузовиков, выстроившись в колонну, убыла в неизвестном направлении, а оставшийся объехал площадь по кругу, останавливаясь на перекрёстках. Во время остановок каратели выбрасывали из кузова по несколько идиллийцев, создавая жуткие композиции. Но зачем? Запугать горожан? Скорее всего — да: придя в себя, раненые начнут страдать от боли, создавая непреодолимый эмпатический барьер и служа одновременно предостережением остальным горожанам.

Вскоре Костас убедился в своей правоте. Едва действие газа закончилось, как площадь вновь огласили крики и стоны раненых. Хватало этих звуков, чтобы понимать — соваться на площадь опасно. Но идиллийцы совались. Не способные пройти мимо чужой беды, они стремились помочь раненым, но едва приближались к ним, как становились жертвами чужой агонии.

Машины экстренных служб, с их яркими проблесковыми огнями, особенно нравились карателям. Стоило такой приблизиться для помощи раненым, как корпораты с весёлым гоготом обстреливали спасателей.

Костас лишь бессильно скрипел зубами и наблюдал, чувствуя, что хуже быть просто не может.

Полковник понял, как ошибался, когда из здания комендатуры вывели Зару. Леди-мэр шагала с неизменным достоинством, будто не было рядом конвоиров, отпускавших сальные шуточки. Шаг идиллийки был твёрдым и уверенным, будто она до сих пор считала эту землю своей.

И тут до неё донёсся крик раненого. Арора повернула голову и узрела всё: сваленные в кучу мёртвые тела, залитую кровью площадь, скорчившихся раненых, пытавшихся уползти прочь от этого кошмара.

Ноги идиллийки подкосились и она не упала лишь потому, что пара корпоратов цепко держали её за предплечья. Самим карателям тоже пришлось несладко: их ощутимо шатнуло, придавило чужим горем, но штрафники почему-то воздержались от того, чтобы парализовать Арору.

Почему — стало ясно через минуту.

Идиллийку подтащили к месту порки и подвесили за руки. Один из штрафников разорвал платье на спине экс-мэра и поспешно отошёл за пределы действия эмпатии. Но Зара, похоже, уже не осознавала происходящего. Она повернула голову и неотрывно смотрела на сваленные в кучу тела. На изрядно залитую кровью, но всё ещё яркую разноцветную стрижку валявшегося у края женского тела.

— Ну, кому не слабо? — услышал Костас восклицание командира группы палачей.

— Дай я, — отозвался один из карателей.

Отобрав у товарища плётку, добровольный палач направился к беспомощной женщине. Костас буквально видел, как того ошарашили чувства идиллийки, едва он пересёк незримую черту эмпатического контакта. Корпорат остановился, несколько секунд тряс головой, а затем решительно подошёл, замахнулся и хлестнул идиллийку по спине.