«Никогда не показывай зверю, что ты его боишься, – всплыли в памяти наставления отца. – Не можешь нападать – обороняйся без страха. Страх всегда брешь в защите».

– Я хочу увидеть, князь, как они танцуют! – Это просто счастье, что она не успела выдворить «этот кордебалет». Пока вокруг такое сонмище обнаженных гурий, бояться нечего.

Теперь, похоже, Оцмар ее услышал – он бросил одно коротенькое непонятное слово, и обнаженные пепельнокожие красавицы закружились в нестройном танце. Приблизившись к девушке, все еще стоявшей на своем пьедестале из боязни оказаться с Оцмаром лицом к лицу, они склонялись, касаясь лбом колена, и, устремившись к окну, вспархивали на резные перильца, заменявшие подоконник, и стремительно ускользали по невидимой отсюда наружной лестнице. Ничего себе танец. И хламидки свои не подобрали, если придется бежать, можно поскользнуться.

– Мне нестерпимо знать, что кто‑то, кроме меня, осмеливается глядеть на тебя, делла‑уэлла, – даже солнце, которому принадлежит все живое! – В его высоком, срывающемся голосе звенела такая страстная ненасытность, что девушка невольно съежилась и присела на шероховатый черепаховый панцирь столешницы, обхватив колени руками. Увидела в зеркале собственное отражение, горько усмехнулась: ну прямо персик на эшафоте. И – то ли зеркало мутнело, то ли в комнате сгущалась нерукотворная мгла, но теперь загорелое тело девушки не светилось, подобно юному взлетному огню, а тускло рдело бессильным угольком.

В этой неотвратимо надвигающейся пелене мрака было столько чужой, удушающей воли, что она сорвалась с места и бросилась к окну с отчаянным криком: «Гуен, Гуен!» – и с размаху ударилась в упругую поверхность тяжелого полупрозрачного занавеса, наглухо замыкающего оконный проем. Смутные контуры города‑дворца угадывались за его янтарно‑дымчатой и совершенно непроницаемой стеной, но теперь над всем этим хаосом башен, куполов и простирающих руки к солнцу белесых статуй навис начертанный на занавесе всадник с диковинным мечом, напоминающим хвост кометы, на бешеном единороге, вонзающем свой загнутый книзу рог в собственную грудь.

Девушка мягко развернулась, словно готовясь к прыжку. «Не загоняй зверя в угол, – говорил отец, – это утраивает его силы. Бей его, когда он на свободном пространстве».

Теперь загоняли в угол ее.

– Ну, и долго ты собираешься держать меня взаперти? – проговорила она тоном, не сулящим ничего хорошего.

– Ты не взаперти, делла‑уэлла. Ты в своем городе и вольна распоряжаться всем, что дышит и что растет, что вырублено в скалах и выращено среди трав, что уловлено в струях ветра и что поднято с озерного дна…

– Спасибо, не надо. Если ты такой добрый, то найди мне белокожего малыша – и расстанемся по‑хорошему. У меня тоже, знаешь, нервы на пределе.

– Подарки не возвращаются, делла‑уэлла. Этот город – твой…

– Да что ты заладил – твой, твой… Не нужен мне, не нужен, не нужен! Гори он синим огнем!

Он дернул головой, словно его ударили по лицу, и, резко отвернувшись, прижался лбом к зеркалу. Тугая, напряженная тишина не просто повисла – она нарастала, как может нарастать только звук; никогда не испытывавшая приступов клаустрофобии, девушка задыхалась от гнетущего ощущения сдвигающихся стен. Она невольно повернулась к принцессе, как бы прося у нее поддержки, и натолкнулась на острый, почти ненавидящий взгляд. «Да что же ты делаешь, что ты творишь, капризная самовлюбленная дура, – читалось в этом взгляде. – Сейчас он вышвырнет нас из дворца, и кто нам тогда поможет искать моего сына?»

Таира пожала плечами, встряхнулась, и с нее словно слетели колдовские чары. Ну, немного душно – потерпим.