Таира слушала весь этот бред в полной растерянности. Только что перед ней был юный Шахрияр, дарующий ей все волшебства «Тысячи и одной ночи», и вдруг – мгновенное преображение в нечто драконоподобное… Хотя нет. Сейчас, когда она глядела на него без страха, уповая на защитный амулет, она признавалась себе, что и в безумной ярости он прекрасен. «Отступай, тихонечко, по полшажочка, но отступай немедленно, иначе тебе не выпутаться из жемчужной сетки его чар», – нудно талдычил внутренний голос. «Заткнись, – прикрикнула она на него, – я Царевна Будур, что хочу, то и делаю, и папа не узнает».

Но на полшага назад она все‑таки отступила. И от Оцмара это движение не укрылось.

– Я отдал тебе все, чем владел, и ты уже уходишь? – проговорил он с бесконечной печалью, но все так же без тени упрека.

– Нет, нет! – пылко запротестовала она. – Просто… просто здесь так много диковинных вещей, которых я никогда не видела в своей стране…

Ей было мучительно неловко за свою неуклюжую ложь.

– Я отдал тебе все, – повторил он, и его голос зазвучал с такой полнотой, словно над ним был купол Домского собора. – Но у меня осталось еще одно, последнее, что я могу даровать тебе, – это моя любовь. Слушай!

Он вскинул руки, словно указывая на жемчужные раковины, в какой‑то неуловимой последовательности расположенные друг под другом по обе стороны от изголовья огромной, как склеп, постели. Таира в растерянности пожала плечами, боясь снова солгать, – и тут она действительно услышала.

Это был чистый, прозрачный звук, словно игрушечный олененок цокнул по топкому серебру кукольным копытцем. И еще. И еще. Звуки накладывались друг на друга, но не сливались; рассыпались трелями – замирали на миг, чтобы дать прозвучать тишине, они были слишком звонкими, чтобы быть рожденными водой, и точно, Таира пригляделась и чуть не ахнула: по трепещущим металлическим чашам прыгали капельки, отливающие зеркальными бликами.

Ртуть. Самородная ртуть. Сколько же времени провел этот всевластный мечтатель, пока самым примитивным способом проб и ошибок подобрал бесхитростную, как песня менестреля, мелодию? Ему что, никакой сибилло не сказал, что открытая ртуть – это самоубийство?

– Ты слышишь музыку, которая не снилась ни единому человеку под солнцем Тихри, – жарко шептал Оцмар.

Да уж. И под земным солнышком – тоже.

– Сколько бессонных часов я придумывал все, что сейчас подарю тебе! – не смолкал его завораживающий голос. – Я усыплю твою дорогу голубыми звездами их не видел ни один смертный, они светят только уже умершим в том краю, который оставило солнце…

Ну да, они с этим умельцем Кадьяном наверняка изобрели какой‑нибудь радиоактивный состав, светящийся в темноте. Прелестно!

– Я истолку горное стекло, смешаю его с медом и разноцветной росой, чтобы напоить тебя…

Садист. Битое стекло – это как раз то, чего ей не хватало в чашечку чая. Ну что за человек – что ни слово, то ровно половина восторга, а половина жути.

– Я покрою твое тело солнечной золотой пылью, не коснувшись тебя…

А вот этот длинный узкий ларец, напоминающий коробку для большой куклы, давно привлекал ее внимание. Оцмар нагнулся, раскрыл его и очень осторожно поднял со дна что‑то живое, трепещущее, разбрызгивающее действительно солнечные блики… Да что же это? Если бы не плескучий непрестанный трепет, то она приняла бы это за махровое полотенце… Как завороженная, она на цыпочках двинулась вперед, к этому шафранному чуду.

– Сбрось свое рабское покрывало, делла‑уэлла, чтобы тысячи светлячковых крыльев отдали свою золотую пыльцу твоему несказанно прекрасному, неприкасаемому телу…

Теперь она поняла, что это.