– …с мечом в руке – да разве это страх? Ткнут тебя, и уплывешь в ночной мрак на вечное отдохновение. И в темнице тягомотно, но не боязно, смерть придет – как заснешь… Одним сибиллам ведом подлинный ужас, потому как нет у них надежды на спасение в могиле. Да и кары вам, людишкам смертным, разве придумаешь? Раздвоить – так это миг один, зажарить аль утопить – подолее, но разве сравнишь это с муками сибилло заточенного?

– Врешь, не заточали тебя.

– А то знаешь? Прапрадедов твоих тогда под солнцем еще не грелось, когда меня Кана‑Костоправка заточила. Наследника ей, вишь, захотелось, кабанихе старой, всем двором утрюханной! Ни одно заклинание ее не пробрало.

«Если врет, то до чего убедительно!» – подумала Таира.

– Ну, бросили меня в придорожный колодец каменный; пока караваны шли, меня еще потчевали – кто подаянным куском, а кто и калом рогатовым. А как прихолодилось, кормиться стало нечем. Тогда я принялось ступени в каменной стенке выгрызать, да только зуб поломало. Он и сейчас там лежит, как ночь опускается – чую, ноет он от холода… Ты не думай, что у меня только тело мое бессмертно, – каждая частичка моя, хоть зуб, хоть волос, нетленны, и ежели я хоть ресницу на дороге уроню – потом век свой буду глазом дергать, когда на нее наступят. Вот так.

«А ведь со своими он не придуривает, мол „сибилло уронило…“ По‑человечески говорит, без этого третьего лица. Значит, это он только перед нами выпендривался, – отметила девушка. – Насчет бессмертия он, конечно, заливает, как всегда, но даже мудрый Рахихорд, похоже, клюнул. Хотя – а вдруг правда?..»

А «бессмертный» продолжал:

– Только ты мою тайну храни, Рахихордушка, тебе еще долго жить да править, сам меня не обидь и никому воли не давай. Потому как нет на всех дорогах под солнцем существа жальче, чем сибилло, – денно и нощно боится оно раздвоения и усечения. Ибо каждая часть его будет болью томиться, пока кто‑нибудь воедино все косточки не соберет.

– А кому это надобно – кости сибилловы подбирать? Их гуки‑куки обгложут, и поминай как звали! – недоверчиво предположил Рахихорд.

– Что от губ моих уцелеет, то и гуков заклянет, чтоб кости собрали, логично заключил шаман.

Таира подумала, что пора ей уже и появляться, но старый рыцарь, стосковавшийся по общению, не унимался:

– Так тебя что, и из колодца гуки‑куки вызволили?

– Ну а кто же? Как весна пришла, унюхал я стаю, выбрал четверых поздоровее и принялся им хвосты растить. Когда хвосты вытянулись непомерно, приманил я гуков к колодцу, задами посадил и хвосты сплел. А вот вылезти еле сил достало, феи подсобили. Потому как за всю зиму‑ночь треклятую крошки во рту не было, от холода лютого сон‑угомон не шел, от голода лед грыз… Что там говорят: кожа да кости. Кости стужей истончились, кожи не стало – одна прозрачная пленочка… Ой, люто мне было так, что заточения я страшусь, аки казни.

– То‑то на колдовство ты стал скуп – для себя силы припасаешь? поинтересовался Рахихорд.

– Да много ли я умею! Когда я родился, заклинаний было ведомо – на руках пальцев хватит, чтобы перечесть. А когда колдовство да ведовство в силу пошло, у меня уже память отшибло. Так что нонешние сибиллы передо мной, почитай, что князи перед смердами. Это я тебе тоже по секрету великому говорю. Вот так. Да где ж пичуга наша с водичкой? Не иначе, орехи в траве подбирает…

– А вот и я! – поспешила явиться девушка, чтобы не дать старикам предположить наиболее вероятное. – Разбавлять будете один к трем, как древние греки?

– Сибилло разберется. – Шаман тут же вернулся к своим излюбленным оборотам.