Мелькание пехотного майора безмерно раздражало Николая, который мысленно уже был дома, и он на очередном пробеге остановил не в меру суетливого офицера.

— Так, майор. Людей привели? С оружием? Патроны при себе? Нет? Тогда забирайте их всех, и топайте до казарм. Мне тут бездельники не нужны.

— А кто это тут у меня командует? — Раздался за спиной рокочущий голос, и обернувшись князь увидел генерал-лейтенанта, стоявшего с таким видом, словно прямо сейчас его должны были фотографировать для Армейского Вестника.

— Хотите покомандовать? — Холодно осведомился Николай. — Я лишь осмелюсь спросить, кто вы, и на каком основании сюда прибыли.

— Предлагаю вам, как младшему по званию представиться первым. — Генерал-лейтенант гордо поднял подбородок.

— Я, заместитель командующего войсками Внутренней Стражи, генерал-майор Белоусов. По указу от семнадцатого сентября, тысяча восемьсот шестого года, именно внутренняя стража занимается и несёт ответственность за все гражданские беспорядки. А приказом Большого Государственного совета от третьего февраля тысяча девятьсот шестого года, все волнения среди каторжников, подавляются исключительно силами внутренней стражи. А теперь я жду вашего представления, и описания оснований на которых вы вмешиваетесь в дела стражи.

— Генерал-лейтенант Загорский, командующий Казанским военным округом.

— И что вы собирались предпринять, господин генерал-лейтенант? Разнесёте здесь всё к чертям из пушек? Или подгоните бронеходы?

— Но что-то же надо делать? — Загорский развел руками.

— Тогда дайте вашим людям команду усилить оцепление, и чтобы ни мышь не проскочила. И, да, господин генерал-лейтенант, у мятежников оружие, так что пусть люди не торчат на открытом пространстве, а укроются. За подводами, или ещё как. Лишние жертвы нам ни к чему. И так, боюсь крови будет по уши.

— Разумно. — Генерал кивнул, признавая право Белоусова распоряжаться. — Но может пару пушек всё же поставим?

— Обязательно. — Николай обернулся на здание. — Кладка старая, прочная, но думаю трёх — четырёх пушек хватит.

— Для чего? — Оторопел Загорский.

— А вот для этого самого. — Николай хмуро качнул головой на здание тюрьмы. Если не опомнятся, то разнесём тут всё по кирпичу. Только поставьте пушки так, чтобы если что снаряды улетали на тот берег, где нет домов.

Полковые 76 миллиметровые пушки, 1902 года, выкатили на прямую наводку, а с боков, в качестве дополнительной огневой мощи и фактора психологического давления, встали бронеходы с автоматическими 37 миллиметровыми орудиями.

Такой поворот сильно не понравился каторжникам, и из окна замахали белой тряпкой, а вскоре на площадку перед входом в тюрьму вышел рослый, широкоплечий мужчина в серой рубахе подпоясанной верёвкой, и грязных, когда-то коричневых штанах, заправленных в рыжие, давно не чищенные сапоги.

Сам мужчина имел клочковатую причёску нестриженных волос, длинную окладистую бороду с сединой, и кустистые брови на загорелом лице.

— Говори. — Белоусов, всё так же одетый в парадный генеральский мундир со всеми орденами, шагнул вперёд, оставив за спиной безмолвно стоявших начальников губернии и города.

— Так это, вашество, откатывай давай пушки-то. А то мы ваших людишек на куски распластаем.

— Режь. — Николай, державший в руке веточку, отмахнулся от надоедливой мухи, которых здесь почему-то было огромное количество. — Всех погибших гражданских, я задним числом приму на службу в Охранную Стражу, и выплачу семьям пенсию, как за погибшего в бою. Это у меня для людей праведных, погибших на посту, как и подобает воинам земли Русской.