— Ну, это вы, батюшка, хватанули… — протянул я. — Я, конечно, в эти тонкости влезать не намерен, не мое это дело. Не хотите больше ничего печатать — ваше право. Вы мне одно скажите, знает Гортензинский обо мне или нет?

— Откуда ж ему знать? — усмехнулся отец Владимир. — Единственное, что я вообще когда-то сказал ему, — что не все в вашем учреждении оказались такими бесчувственными, как следовало бы ожидать… Вот и все, больше ни словечка не обронил. Уж что-что, а молчать я приучен.

— И о том молчите, как Москву покинули? — чуть подначил я, вспомнив намек генерала.

— Так это ж… Не в том суть. В столице суеты много. Такой суеты, которая мешает свои обязанности справлять. Как очередная суета меня задела, так я и попросился куда-нибудь подальше.

Я понял, что больше он рассказывать не будет, и задал следующий вопрос:

— А Гортензинский, который при больших деньгах теперь, вам помогает?

— Как же не помогать, обязательно помогает. И его помощь я принимаю. Он, кстати, и о тех сиротах хлопочет, о которых мы с вами говорили.

— Вы хотите сказать, — нахмурился я, — что он оказал Михаилу Астафьеву какую-то финансовую поддержку, чтобы тот мог приехать в Москву и поступать?

— Не самому Михаилу, — ответил священник. — У Михаила все разъезды и все обеспечение — за государственный счет. Он взялся помогать школе-пансионату — детскому дому, проще говоря — в который нам пока удалось определить двух его младших братьев и младшую сестру. Чтобы Михаил знал: уж в этом детском доме их точно не обидят, чтобы он мог со спокойной душой сдавать экзамены… В общем, посидят они там, пока каникулы — сейчас весь детский дом вывезли в летний лагерь, а к осени их родителей все-таки лишат родительских прав и ребятки в этом детском доме и останутся. Честное слово, им там лучше будет, чем в родном доме.

— Гм… — я услышал такое, что требовало основательного осмысления. — Так он не поехал бы поступать, если бы его младшие не были пристроены?

— Поехать-то, я думаю, поехал бы, — сказал отец Владимир. — Но у него душа была бы не на месте, и, очень вероятно, он бы взял и провалился там, где в других обстоятельствах не провалился бы ни в коем случае.

— Гм… — только и отозвался я, покачивая головой.

— Только не думайте, что я прошу вас о протекции! — поспешно добавил отец Владимир. — Просто мне казалось, что вам надо все это знать.

Я, кажется, собрался с мыслями.

— Вот тут вы не правы, дорогой батюшка. Мне важно только то, что я буду видеть у себя перед глазами во время сбора. Ну и, разумеется, то, что отражено в досье ребят. Знать что-то сверх того я просто не имею права.

— Но, ведь, наверно, и за других ребят кто-то вас будет просить, если уже не просил… — возразил он.

— С другими я и разговаривать не стану так, как разговариваю с вами, — ответил я. — И, пожалуйста, давайте сделаем вид, будто этого разговора просто не было. Иначе получится, что вы навредили мальчишке, вместо того чтобы помочь… Кстати, где он сейчас? Еще в Архангельске? Или уже в Москве, куда-то пристроен?

— Еще в Архангельске. Но, разумеется, не дома. Ему надо было создать нормальные условия, вот я и договорился с одной деревенской семьей, из моих хороших прихожан, что Миша у них пока поживет, отдышится, покупается, по лесу побегает.