Фадан припустил к площади, на которой стояла их машина. Припустил от всей души — но уже через три минуты бега у него закололо с непривычки в боку.

— Фадан, отпусти меня, — полупридушенно пискнула Бонни. — Мне так больно…

— Дура! — рявкнул Фадан, опуская её на землю. — Дура глупая! Зачем?!

— Я думала, они поймут, — Бонни всхлипнула. — Мне показалось, что…

— Что Лердус всё написал правильно, — Шеф возник перед ними, но на этот раз его фигура была полупрозрачной и почти невидимой. — Сейчас — они не поймут, малышка. Сейчас эта притча для них — закон, определяющий их превосходство над теми, кто, с их точки зрения, ущербен. Поняла? А теперь — давайте к машине, живо. Чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше. Хорошо, что эти тётки толстые и бегать почти не могут.

— А те греваны? — спросил подоспевший Шини.

— Они нам не страшны, но к монастырям нам в таком виде лучше не приближаться, — констатировал Шеф. — Я потом объясню, что делать. Поехали.

* * *

Бонни почти час не могла успокоиться, и успокаивали её в результате всем коллективом. Особенно, конечно, старались Шини с Аквистом. В ход пошло всё: и одобрение, и конфетки, и клятвенное обещание Аквиста разрешить побить себя прутиком (фантазия Бонни за эти дни шагнула уже дальше подзабытой хлопалки, которая к тому же осталась дома), и обещание Шини покатать на мотике, и клятвенное заверение в том, что машинку они купят сегодня же, и покупать будут втроем… Фадан в утешении тоже принял участие, но уже под руководством Шефа, и вот что Шеф сказал в итоге.

— Бонни, деточка, понятно, что ты узнала что-то новое и правильное, и ощутила, что так — лучше и вернее. Ты права, так действительно вернее, но они, эти женщины, эти греваны — они не в состоянии тебя понять. И очень давно не в состоянии. Потому-то они и казнили гермо Лердуса, и довели до смерти его самого. Понимаешь ли, твоё знание и понимание им неудобно.

— Но почему? — возмущенно спросила Шефа Бонни. Тот пожал плечами.

— Да потому, что им в руки дан закон, согласно которому они могут обвинять, понимаешь? — ответил он. — Он нелогичен, он глуп, но он дает им право быть правыми.

— Это точно, — согласился Фадан. — Как университетское начальство. Оно бывает порой несносно глупым, но оно — закон. И спорить с ним бесполезно.

— К тому же, закон этот позволяет не думать, — продолжил Шеф. — Обратила внимание, что в книге Остроухий всё время заставляет Лердуса думать? Он не толкует слепо, он не притягивает за уши факты, он направляет и подсказывает. Он говорит — думай, спрашивай, мысли. Не принимай всё как факт, как данность, интерпретируй. Работай мозгами. И поэтому каждая притча трактуется совсем иначе, не так, как принято.

— Ну да, что не так — это точно, — согласилась Бонни. — Вот о хитром гермо, домашнем слуге, например. Который чуть не разорил хозяина, а потом хозяин решил его уволить, потому что на него были жалобы, и нанял соглядатая, и тот хитрый гермо договорился с соглядатаем и с друзьями хозяина, которым был должен хозяин, и в результате он сохранил работу, и вроде бы даже хозяин его не совсем разорился.

— Самая чушная притча, которую я слышал, — проворчал Шини. — Слышал сто раз, и так не понял, про что она. Чтобы попасть в царство Триединого, надо уметь вертеться, что ли?

— Это называется откат, — объяснила Бонни. — В книге про это много.