|
Он вновь ощутил, что над ним довлеет нечто, только теперь неведомая сила настаивает, чтобы он расслабился. Первое, что ощутил, погрузившись на дно безмолвия, это отсутствие волнообразного движения силы. Какой-то момент Найл пребывал в растерянности, затем сообразил, что находится в центре, от которого расходятся волны, а сам центр незыблем. Довольно странно, но усталости теперь не чувствовалось. Собственное тело воспринималось, как средоточие благостного света, и сонливости как не бывало. Наоборот, всей его сущностью владело чуткое, слегка приглушенное возбуждение. Он со всей чуткостью осознал, насколько тяжесть тела ограничивает свободу ума. Сознание сделалось ярким и четким, словно спокойное летнее утро, и он как будто созерцал собственную жизнь и жизнь всех людей с огромной высоты. Тело, вместе с тем, все больше раскрепощалось, и вскоре была достигнута точка, на которой сознание стало переплавляться в туманные образы и сновидения. Он словно стоял на пороге некоей авансцены подсознательного; голоса и образы, над которыми он был не властен, пошли наводнять его личностную сущность. Но, не давая пока втянуть себя через этот порог, он все еще мог возвратиться в свое обычное сознание. Способность произвольно ограждать себя от перехода в сон удивляла; к самообладанию это не имело никакого отношения. Такой организованности его ум еще не достиг; надзор сейчас обеспечивала сила, приведшая его сюда. Ошеломляло то, что сила эта не манипулировала, не давила на него, но обращалась как с равным, уважая индивидуальность. Вскоре его втянуло в мир живых образов, что так часто встречаются на границе между сном и бодрствованием. Это был мир грез, куда он входил каждую ночь, начиная с рождения, и все здесь было так же знакомо, как пейзаж вокруг родной пещеры. Вместе с тем, он впервые наблюдал это бодрствующим сознанием. Всегдашняя завеса забвения, разделяющая сон и бодрствование, раздвинулась, и он начал сознавать внутренние пейзажи, которые, несмотря на перемежающуюся дремотную дымчатость, были столь же достоверны и постоянны, как мир внешней образности. Одновременно с тем, как призрачные образы стали, выцветая, истаивать, Найл осознал, для чего ему надо задержаться в этом переходе меж сном и бодрствованием. Это был уровень сознания, пытающийся выйти на связь с его собственным. Творение, которому пауки поклонялись, как богине Дельты, существовало, не выдвигаясь на уровень, именуемый среди людей сознательным. Вот почему оно не способно было выйти на связь, пока Найл бодрствовал; в таком состоянии он бы уяснил из речи "богини" не больше, чем из шума бьющихся о берег волн. В полудреме же всякий оттенок мысли был так же ясен, как если бы звучала живая речь. Но это был язык без слов. Напоминало чем-то первый "диалог" с Хозяином, когда тот обратился к нему напрямую. |
