|
- Ну, как знаешь, - бросил Берк, вылезая из машины. - В передней комнате есть кресло. Думаю, тебе надо хорошенько отдохнуть. Грегори, кряхтя и причитая, медленно выбрался из пикапа. Берк подумал, что, наверное, все же надо попросить Дредда осмотреть его. Самого хозяина он нашел у кровати миссис Дюваль. - Как она? - Спит, как младенец. Берк поморщился. Он вспомнил ее исповедь и попытался себе представить ребенка, которого она потеряла. Дредд выключил свет, но на деревянном некрашеном столе мерцала свеча. Реми лежала на животе, повернув голову набок, волосы разметались по подушке. Дредд поработал на совесть. Кровь больше не сочилась, сами ранки были неглубокими. Интересно, останутся ли шрамы, - подумал Берк. Жалко, если так, кожа у нее гладкая и почти прозрачная. Он вспомнил ту лунную ночь, когда впервые увидел эту женщину в беседке. Сейчас она была точно так же далека от него, как и тогда. - C'est une belle femme <Красивая женщина (фр.)>. - Да, красивая. - У этого видения есть имя? Берк посмотрел в морщинистое лицо Дредда. - Миссис Пинки Дюваль. За этим сообщением не последовало ни недоверчивых восклицаний, ни вопросов, ни криков, что Берк совсем спятил, ни требований каких бы то ни было объяснений. Дредд просто молча смотрел какое-то время на Берка, потом кивнул. - В шкафу есть бутылка виски. Угощайся. - И пошел к двери. - Может, поглядишь того парня? По-моему, он тоже в этом нуждается. Дредд отмахнулся, давая понять, что слышать-то он слышал, но не собирается ничего делать. Берк достал бутылку, с радостью отметив, что это настоящее виски из магазина, а не самогон, изготовленный хозяином. Единственный имевшийся в комнате стул был шатким, деревянные ножки сплошь изгрызены мышами. Но Берк поставил стул у кровати и осторожно опустился на тростниковое сиденье. Он не ел со вчерашнего завтрака. Надо бы пошарить у Дредда на кухне, но от усталости ноги сделались свинцовыми. Ладно, он просто посидит тут, посмотрит на спящую женщину, на плавный изгиб ее спины, послушает ее тихое дыхание. И некоторое время побудет полным идиотом, потому что думать он мог только об одном: о ее груди, придавленной тяжестью тела. Он раздевал ее очень деликатно, проявляя вполне достойную сдержанность. Достойная сдержанность. Которая вовсе не означала, что он ничего не заметил. Господи, да разве мог он этого не заметить? Как и любой мужчина, которому довелось увидеть предмет своих ночных вожделений, он смотрел во все глаза. Он видел, что соски у нее твердые и светлые. Видел чулки на резинке. |
