Дочитав до конца, он взглянул на Адрианну:

– Похоже, что если я иезуит, то должен принять обет бедности.

– Наверное, потому‑то он не дал тебе кредитную карточку…

– Наверное.

Гарри повернулся и прошелся по комнате. Итон сдержал свое обещание и снабдил его всем необходимым. Так что ему самому оставалось лишь сделать все остальное.

– Знаешь, получается нечто вроде шарады. Вдруг ни с того ни с сего оказываешься не самим собой, а совершенно другим человеком.

– Не думаю, чтобы у тебя был большой выбор…

Гарри всмотрелся в нее. Перед ним была одна из тех бесчисленных женщин, с которыми ему доводилось спать, оставаясь практически незнакомым с ними. И кроме одного мгновения в ночной мгле, когда он почувствовал, что некая часть ее сознает собственную смертность и всерьез боится не столько умереть, сколько перестать жить, он понимал, что гораздо лучше знает ту женщину, которая то и дело возникает на экранах телевизоров всего мира, чем ту, которая сейчас находилась в комнате рядом с ним.

– Адрианна, сколько тебе лет? Тридцать четыре?

– Тридцать семь.

– Что ж, тридцать семь так тридцать семь. Скажи‑ка, – совершенно серьезно произнес он, – кем ты предпочла бы быть, если бы не была собой?

– Никогда об этом не думала…

– Попробуй задуматься. Так кем же?

Внезапно она резким движением скрестила руки на груди.

– Я не могла бы быть никем другим. Мне нравится быть тем, кто я есть, и делать то, что я делаю. А чтобы достичь всего этого, мне приходилось трудиться в поте лица.

– Точно?

– Да!

– А стать женой? Матерью?

– Ты шутишь? – Ее короткий смешок прозвучал и насмешливо, и вызывающе, словно Гарри затронул какой‑то нерв, к которому она старалась никого не допускать.

А Гарри задел ее. Возможно, он делал не то, что следовало, но почему‑то ему очень хотелось понять ее немного больше.

– Многие женщины вполне удачно совмещают оба эти качества, делают карьеру и имеют дом…

– Только не та женщина, что сейчас перед тобой. – Адрианна отнеслась к его вопросу вполне серьезно. – Я ведь уже говорила тебе, что люблю трахаться с незнакомцами. Знаешь почему? Потому что это не только удовольствие, но и самая полная независимость. А для меня это важнее всего на свете, потому что независимость позволяет мне наилучшим образом делать свое дело и добиваться в своих репортажах наивысшей правдивости. Неужели ты считаешь, что мать сможет стоять с микрофоном посреди гребаного поля боя какой‑нибудь гражданской войны, когда с обеих сторон лупит артиллерия? Или же, если говорить конкретнее, идти на риск провести остаток жизни в итальянской тюрьме за то, что я помогла преступнику, которого разыскивает полиция, обзавестись фальшивыми документами? Нет, Гарри Аддисон, мне не нужно детей, потому что я занимаюсь своим делом не ради них. Я одиночка, и мне нравится одиночество… Я зарабатываю приличные деньги, сплю с кем хочу, бываю в таких местах, о которых ты можешь только мечтать, и общаюсь с людьми, недоступными даже для большинства мировых лидеров. Я ловлю от всего этого сильнейший кайф, и он дает мне силы делать перворазрядные репортажи, которые не по плечу никому, кроме меня… Скажешь, самовлюбленность? Я понятия не имею, что это такое.