Когда позади начал нарастать шум «скорпионов», алая река как будто наткнулась на препятствие и закружилась водоворотом. Визжащие черви бестолково тыкались в разные стороны, пока их не накрыло серо‑желтое облако, выпущенное вертолетами. Огромные черные машины с ревом проносились над ними, как мстящие ангелы смерти.

Внезапно земля внизу снова стала каменистой. Скопления куполов исчезли, как сон, – словно мы пересекли границу, установленную самими хторрами. Внизу больше не было красных ужасов. Последние из них пали жертвой гнева «скорпионов». Еще несколько миль – и гноящийся красный ландшафт тоже исчез, уступив место зеленым и коричневым холмам. Снова появились сосны, мамонтовые деревья, секвойи.

Какое‑то время в вертолете стояла тишина. Кабину наполнял лишь свист лопастей и приглушенный рокот двигателей, но это не воспринималось как шум.

И тогда Лиз издала нечто среднее между рычанием и визгом. Это была разрядка – как свист котла, выпускающего пар.

Полковник Тирелли перевела дыхание и стала набирать высоту.

В. Какхторранв называют Гарлем?

О. Духовная пища.

В. А Организацию Объединенных Наций?

О. Шведский стол.

В. А Конгресс?

О. Это несъедобно!

РОЗОВЫЕ ОБЛАКА НА ГОРИЗОНТЕ

Когда кажется, что все уладилось, все только начинается.

Соломон Краткий

Дьюк смотрел в сторону. Он не хотел встречаться со мной взглядом. Черт бы его побрал! Стоило нам попасть в тупик, и Дьюк замыкался в себе. Это происходило всякий раз, когда нам напоминали, как сильно мы проигрываем. Он ни за что не поделится своей болью, будет переживать ее сам. В таком состоянии он пугал меня.

– Чертовы хторры! – Он не мог скрыть отчаяния.

Я знал, что Дьюк должен ненадолго уединиться, чтобы потом снова стать самим собой, а до тех пор будет мучиться и всем портить настроение.

А я… я чувствовал себя опустошенным. Каждая новая операция лишь укрепляла мою уверенность в бессмысленности нашей работы. На сей раз руки и вовсе опустились. Я даже не понял, в чем заключалась моя роль.

Конечно, я боялся, но желание вытеснило страх: я хотел знать о них все.

И еще – непонятная тревога. Как будто я что‑то знал, а потом забыл, но эхо этого «чего‑то» по‑прежнему звучит в голове, пульсируя красными вспышками.

Когда бы это ощущение ни накатывало, оно всегда вызывало у меня отвращение к собственным сородичам. Люди занялись чем‑то более чудовищным, чем пришельцы.

Ведь мы убивали. Я знал, что некоторые смотрят на меня со страхом, потому что видят в моих глазах смерть, как я – в глазах Дьюка. У всех, кто сталкивался с червями вплотную, на лицах лежала печать смерти.

Мы превратились в машины для убийства. Единственная разница между хторранами и нами заключалась в том, что у них не было выбора, а у нас был. И мы выбрали убийство. Мы даже могли бы убить самих себя, если бы это повредило хторранам.

Опять что‑то сжалось и заныло в груди. Рев двигателей вывел меня из оцепенения. Мы набирали скорость. Я взглянул на Лиз. Если не считать того крика, она осталась образцовым боевым механизмом – придатком к штурвалу вертолета, а не живой женщиной. Да и вообще бывала ли полковник Тирелли когданибудь просто женщиной? Какие глупости лезут в голову! Ее лицо словно выковано из стали. Я не мог представить себе Лиз смеющейся или просто в игривом настроении, не говоря уже о более деликатных вещах. Ее одежда напоминала средневековые доспехи – неуместные и потому отталкивающие.