– Он просыпается, – сообщила Лиз.

Надпись же на дисплее гласила, что пациент пребывает в глубоком сне.

– Нет, он спит. – Я снова дотронулся до меха и провел ладонью по ноге. Дисплей словно взбесился: сначала он сообщил, что Дьюк просыпается, потом решил, что у пациента сердечный приступ, и тут же усомнился в этом. Зажглась надпись: «Подождите, пожалуйста». Но единственное, до чего он додумался, свелось к ничего не проясняющим словам: «Повышенная нервная активность». Потом снова загорелось: «Подождите, пожалуйста».

Открыв аптечку, я стал изучать разноцветный список лекарств. Вот оно – герромицин!

Я еще раз посмотрел на ноги Дьюка. По сути, мне ничего не известно, и рисковать сверхглупо.

– О чем задумались? – спросила Лиз.

– Вот размышляю, как бы совершить величайшую глупость.

– Почему глупость?

– Потому что раньше этого никто не делал. – Я вынул из аптечки пластиковую ампулу. – У Дьюка на ногах растет мех червей. Вот эта штука уничтожает его. Во всяком случае, большую часть. Помните того хторра из Денвера? С ним произошла такая же история.

Лиз нахмурилась.

– Не знаю, что и сказать вам, Маккарти. Я – не врач.

– А я и не спрашиваю вашего разрешения. Я разбираюсь в этом больше вас. Спрашивать надо у других.

– Вы правы, – согласилась она.

– Знаю. – Я закрыл глаза. Пожалуйста, Боже… Сделай так, чтобы я оказался прав!

Я вставил ампулу в капельницу. Экран запищал, осведомляясь: «Герромицин?» Я нажал клавишу подтверждения. Теперь оставалось только ждать. Мы снова завернули Дьюка в одеяло и вернулись в нос вертушки.

Кресло подо мной недовольно скрипнуло. Я не знал и половины ползающих по стеклу тварей, а те, что были известны, приводили в ужас.

– Самая главная проблема – Дьюк. Как мы вытащим его отсюда? И удастся ли нам выйти самим? Сейчас даже приоткрыть люк смертельно опасно.

Я направил фонарь на верхнюю часть обтекателя. Луч осветил четырех краснобрюхих тысяченожек, скользящих вниз по выпуклой поверхности. Одна из них изогнулась и уставилась на нас, недоуменно моргая, – ее глаза, как диафрагмы фотоаппарата, то расширялись, то сужались.

– Вы не можете их заморозить? – спросила Лиз. Я пожал плечами.

– Именно это я и намеревался сделать, но дело не в них. Боюсь, что нас обнаружат черви. В кафетерии уже подходит их очередь. – Я показал на иллюминатор. – Эти тысяченожки – самые страшные маленькие монстры, каких только можно вообразить. Они нападают на все, что хоть отдаленно напоминает органику. Ненасытны, как журналисты на презентации, и убить их практически невозможно. Кусают, как репортеры, и беспощадны, как адвокаты. Нападают стаями и за неделю способны уничтожить целый лес, а за минуту обглодать лошадь до костей. Хотите еще послушать?

– Но главное состоит в том… – подсказала Лиз.

– … Что они служат пищей червям. Для хторран тысяченожки – деликатес, вроде наших омаров. Черви набивают ими пасть и жуют. И для червей не составит труда облупить наш вертолет, как крутое яйцо. Ко всему прочему мы безоружны, – добавил я. – Огнемет Дьюка валяется где‑то в пыли, хотя мы все равно не смогли бы им воспользоваться. То же самое касается гранат, ракет и всего остального, от чего может воспламениться пудра. Все, что у нас есть, – это фризер, да и тот против червей ненадежен. Можете мне поверить, я трижды пользовался им. А на четвертый раз воздержался и не порекомендовал бы это делать желающим умереть в собственной постели.