Из углового окна, где нордическая кухонная выгородка, мне видны хилые бегуны, трусцой направляющиеся к парку. Немногим лучше Нью-Йорка. Эти одышливые пузаны, в массовом порядке спохватившиеся вдруг о своем здоровье, — некоторые из них выглядят так, словно бегут в гору, штурмуют вертикаль. Это все наше поколение затеяло. Прежде, видимо, никто не возражал против того, чтобы ковылять живыми развалинами. Теперь им подавай вечную бодрость. Этому нас научили шестидесятые — что быть старым позорно. Ятоже продукт шестидесятых— послушный, неулыбчивый, набравший в рот воды продукт шестидесятых, — но в данном вопросе мои симпатии целиком и полностью на стороне тех незапамятных времен, когда всех устраивало ковылять живыми развалинами. Через мутные окна моей берлоги, через многолетние напластования табачного дыма я гляжу на этих старых придурков, молодящихся кто во что горазд. Отправляйтесь по домам, говорю я. Шагом марш по домам, в койку, и побольше картошки на обед. Вчера я дрочил трижды, и каждый раз приходилось нелегко. Иногда это настоящее испытание для мышц и нервов, как любая физическая нагрузка. Главное — сила воли. И если у кого-нибудь хватит наглости заявить, будто мастурбация — это не физическая нагрузка, он просто ни хрена не врубается, В третий раз меня чуть кондрашка не хватила. Моя физическая нагрузка этим не ограничивается. Еще я хожу по лестницам — как вверх, так и вниз. Усаживаюсь в такси и за стол в кабаке, а до «Бутчерз-армз» и «Лондон-аппрентис» можно и пешком. Много кашляю. Часто блюю, и это, скажу я вам, крайне утомительно. Чихаю, отмокаю в ванной и сижу на толчке. Ложусь в койку и вылезаю из койки, часто по несколько раз на дню. В Нью-Йорке-то я еще ничего был, старался держать себя в руках и не унывать. А в Лондоне как-то, сразу распускаюсь. Заняться нечем — и, главное, не с кем. Найти бы кого-нибудь, с кем можно было изменить Селине. Например, я думал, что крошке Дорис не терпится. О бабы! О бухло! Когда глаза все время залиты, на успех у телок рассчитывать не приходится — хотя Филдинг тут удивил меня по телефону, мол на Лесбию Беузолейль я произвел неизгладимое впечатление. Да, в Нью-Йорке я был еще очень даже ничего, обворожителен, можно сказать, и бесподобен. Вот бы и продолжать в том же духе. По ту сторону можно выглядеть ходячим трупом — но все будут думать, это просто талант, это просто Европа. Признаю, не обошлось без ошибок — но кто из нас не ошибался, пытаясь раскрутиться по ту сторону. Скажем, горланить на весь пустеющий ресторан в четверть третьего утра, требуя продолжения банкета. Скажем, все время падать в дискобаре или ночном клубе или призывать всех в кабаке спеть хором. Как-то утром, в позапрошлую поездку, Филдинг пригласил меня на завтрак с тремя потенциальными инвесторами в конференц-апартаментах шикарного отеля около Саттон-плейс. Я пустился в очередной раз излагать свой замысел, и на полпути к горлу неожиданно подкатила взрывная волна рвоты. Я едва успел добежать до сортира, просторного и с замечательной акустикой; извержение бегемота в моем исполнении было слышно через дверь со всеми стереоэффектами (как потом рассказал Филдинг). Когда я вернулся к столу, на меня косились несколько странно, и то украдкой, но я попер, как танк — и, вроде, даже удачно. На их месте я бы только порадовался бесплатному представлению. Для моего бедного старого мотора, например, очень полезно, когда вижу кого-нибудь в полной заднице — и главное, чтобы без чьего-либо злого умысла, чтобы самостоятельно. Обычное невезение или природные катаклизмы тоже не устраивают, они меня только пугают.