|
(Большинство серьезных книжек остались от предшественниц Селины, за исключением «Ростовщиков», которых я, точно помню, покупал сам.) Я оглядел свою стереосистему, последнее слово техники. Рок-музыку я перерос много лет назад и ни в какую другую до сих пор не врос. Я ждал долго и упорно — вдруг врасту, — но все без толку. Другая заветная мечта — это утреннее телешоу. Может, стоит тоже подождать. Может, и нет. Смотреть ящик — чуть ли не главный мой интерес, едва ли не основной профессиональный навык. Другое мое достижение — видеофильмы: сатанизм, море крови, мягкое порно. Когда хватает сил об этом задуматься, то я осознаю, что все мои увлечения тяготеют к порнографии. Элемент самоудовлетворения недвусмысленно выпячен. Фаст-фуд, секс-шоу, игровые и торговые автоматы, видео-ужастики, журналы для мужчин, бухло, кабаки, драки, телевидение, дрочилово. Кстати, о нем, о дрочилове — кажется, я понимаю, к чему это, к чему, на худой конец, такая изматывающая частота. Дело в том, что по натуре своей я чрезвычайно общителен. А поскольку общаться тут не с кем, остается родной кулак. По крайней мере, онанизм бесплатен, доброволен, за рамками товарно-денежных отношений.
На кварцевом кофейном столике у приземистого диванчика беспечно обдувается вентилятором стопка почты. Интересно, как давно вся моя почта свелась к одной и той же теме? Когда я вижу карты в этой колоде, когда с рыком продираюсь через частокол коварных предложений и требований, и призывов о помощи, мне хочется сказать: послушайте, может, сменим, наконец, тему? Хотя бы раз, за все эти годы? Неужели вы неспособны думать ни о чем другом?.. Когда, скажем, я последний раз получал любовное послание — или, если уж на то пошло, отправлял? Половина седьмого. Время каяться. Я позвонил Дорис Артур в ее гостиничный номер и долго-долго извинялся. Сколько вообще раскаяния может вместить организм? Этого добра мне о-го-го сколько понадобится, когда вернусь в Нью-Йорк, — для Мартины... Впрочем, Дорис на удивление быстро сменила гнев на милость. Все они так, поначалу. Не говоря уж о том, что она получает сотню тонн баксов, дабы не утратить интереса к затее. Потом я раскопал шариковую ручку, почтовую бумагу, несколько конвертов и марки. Оценивающе согнул дугой чековую книжку. Трудясь, я старательно шевелил губами, и деньги вторили моему шепоту. На последнем письме адрес был написан от руки — Джону Саму, эсквайру. Эту стопку цвета хаки я перебирал ужасным утром, когда вернулся из Нью-Йорка (полдень по лондонскому времени, пустая квартира, в руке стакан, то есть джин-тоник в шесть утра — воистину благая весть, как для души, так и для тела) и срочно искал дружеского участия, сочувствия; глянув на трогательные каракули, я решил, что это очередное тактичное напоминание от какого-нибудь моего мануального терапевта, цирюльника или сердечных дел мастера... Последнее время они обзавелись секретаршами из стран Содружества, чтобы надписывали конверты вручную; это придает интим. Но письмо вдруг действительно показалось мне донельзя интимным. Ощущая небывалый подъем, я перегрыз его бумажное горло. И вот что я прочел:
Джон милый Я хочу вернуться. Не верю всему, что ты наговорил, ты наверно просто погорячился. Как ты мог такое подумать. Пожалуйста позвони, не представляю даже что буду без тебя делать. Целую много-много раз, твоя Селина P. S. У меня ни гроша.
Опасно возбужденный, разгоряченный безошибочной похотью, я плеснул себе в стакан и пристально изучил письмо в поисках улик. Штемпель на конверте — десятидневной давности— был стратфордский. Бумага — гостиничная, и шапка гласила: «Цимбелин, отель-казино». Ниже приводился телефонный номер, семизначный, с дефисом после второй цифры... Что за «хочу вернуться»? Что такого ужасного я мог наговорить? Не первый раз, далеко не первый, я попытался восстановить в памяти события того вечера перед отлетом в Нью-Йорк. |
