Выпили по солидной второй. Третью разлили по стаканам и расселись поудобнее: Казарян на диван, Смирнов – в кресло. Стаканы и малую рабочую закусь прихватили с собой. Смирнов поставил стакан на плоский подлокотник кресла, а на стакан малую тарелку с селедочным бутербродом, закинул руки за голову, откинулся на спинку и вдруг негромко запел:

Только начал про дороги, как Казарян взвыл:

– Перестань!

– Это почему же? – заносчиво и обиженно спросил Смирнов. – Тебе тембр не нравится или я не в той тональности взял?

– Извини, Саня. Я опять вспомнил, как сегодня того уложил…

– Болван, – разозлился Смирнов. – Настроение поломал, песню испортил. Уложил и радуйся, что успел уложить. Не хватись мы вовремя, были бы сейчас, как два дуршлага, и над этой кухонной посудой рыдали бы родные и близкие.

– Юморок твой, Саня, так себе юморок, – отметил Казарян. – Слегка Бутыркой отдает. Но и успокаивает. Как там дальше?

И вдвоем, на два голоса, сумели развести, продолжили заветную:

Допели, и сразу же в разгоряченное пением горло – третью дозу. Занюхали и в неподвижности и молчании стали терпеливо ждать прихода благодетельной расслабки. Она пришла, не ожидая зова. Не расслабка – Жанна.

– Господи, все поют! – как бы удивилась она. – Оператор ваш, Роман Суренович, к вам случайно не забегал?

– Если бы забегал, то наверняка остался, Жанна.

– Вот ведь обормот пьяный! Как же такому пьяному от меня удалось спрятаться?

– Запомни, Жанна, хитрее пьяного никого нет. Он всех обхитрит, а в конечном счете себя больше всех, – изрек назидательную сентенцию Смирнов, но завершил, как надо: – Садись с нами. Пора, Жаннета, поправить свой такелаж.

– Не совсем поняла, – призналась Жанна. – Это что – насчет перепихнуться?

– Кто о чем, а вшивый о бане! – разозлился Казарян. – В пору моего не очень добродетельного отрочества любимой песней была та, строчку из которой столь изящно ввинтил в свой монолог наш боец невидимого фронта…

– Ого-го! – сильно удивилась Жанна. – Вы, Роман Суренович, на подходе к полному порядку! – Но, заметив, что Казарян собрался протестовать, быстро предложила: – Спойте эту песню, а?

Смирнов пересел на диван, обнял Казаряна за плечи, и они приступили к исполнению:

Жанна все поняла и сливаться с улицей не захотела.

– Молодые люди! – воскликнула она. – А как насчет того, чтобы Жаннете поправить такелаж?

Певцы отряхнулись от ностальгического азарта и, уже по-пьяному суетясь, принялись обслуживать Жанну.

– За операторское искусство! – произнесла свой первый тост Жанна.

– Решила все-таки за Тольку замуж выйти? – догадался Казарян.

– С чего это вдруг? – удивилась Жанна сразу же после того, как аккуратно и с истинным чувством выпила.

– Уж больно проникновенно тост про оператора произнесла.

– Во-первых, не про оператора, а про искусство. А во-вторых, жалко мне его, дурачка из московской интеллигентской теплицы.

– «Жалеть» в устах русской бабы значит любить, – назидательно заметил Смирнов.

– Ну, это в давние-давние времена так было. Теперь жалеть, это просто жалеть, в крайнем случае пятерку на опохмелку дать. Да к тому же я – русская только наполовину.

– А вторая половина? – от нечего делать поинтересовался Смирнов.

– Четвертинка немки и четвертинка грузинки.

– Ух, и худо твоим мужикам! – понял Казарян.

– Ох, и худо мне с моими мужиками! – возразила Жанна. – Но просто интересно, куда спряталось это вечно обиженное пьяное дитя?

– Может, со своей командой в камервагене пьет?

– В камервагене пьют, – подтвердила Жанна.