– Где Ванька?

– Здесь.

– Его на всякий случай надо послать, чтобы перекрыл тропу вдоль ручья к автомобилям. Вдруг чудом каким уйдет.

– Такой волчище всякое может выкинуть, – согласился Арефьев и позвал: – Иван!

Иван Фролович, увлеченный руководитель-энтузиаст лагерной самодеятельности, явился из той же дырки. Отряхнулся, будто лихое па с похлопыванием в переплясе сделал, улыбнулся, артист, на все тридцать два, доложился:

– К твоим услугам, Витенька.

– Что при тебе? – строго спросил Чекунов. Он здесь был командир.

– Карабин мой, еще лагерный, и «Стечкин».

– Про карабин – забудь. Я шел с ним, я знаю, как он ходит. Пока ты с этой палкой развернешься, от тебя на составные части разберет. Бери пистолет и при. Заляжешь у тропы, не доходя до «газика» метров тридцать. Если, не дай-то Бог, он уйдет от нас, то, почувствовав близость спасительного автомобиля, утратит бдительность и побежит в открытую. Тогда пали из пистолета, Иван, в упор пали в него!

Иван не полез в нору, пошарил рукой у лаза, вытянул пистолет, засунул его за ремень и сообщил, по-прежнему улыбаясь:

– Я пошел. А вам исполнения желаний.

Он – не Смирнов. Его слышно было, когда давно и не видно было.

– Сколько ждем, Виктор? – спросил Арефьев. Чекунов глянул на часы.

– Сейчас девять четырнадцать. Подождем до без двадцати десять.

– Долго, Витя.

– Пусть потомится, подождет. Азартнее будет, менее осторожным.

– Это мы томимся, – понял Арефьев и признался: – Я его сильно боюсь, этого крокодила с прикрытыми глазами. То ли спит, то ли сейчас проглотит…

– Не боись!

– Так и ты его побаиваешься, Витенька, если честно.

– Если честно – побаиваюсь. Но не его – ситуации. А он… Я же чувствую, что ему нравлюсь, и поэтому он слегка теряет бдительность. Вот это-то «слегка» – мой выигрыш.

– Ну-ну, – повторил смирновские междометия Арефьев.

Говорить было не о чем: все в подробностях было оговорено заранее. Сидели молчали. Чекунов старался не глядеть на часы. В большой таежной траве беспорядочно, с человеческой точки зрения, перемещались мелкие черные муравьи, противно перекрикивались непевчие здешние птицы, изредка набегал верхний ветер, обнаруживавший себя только тем, что ронял вниз редкие истлевшие сучки и слабые листья.

– Сколько? – не выдержал Арефьев. Сколько времени, сколько ждать, сколько находиться во все возраставшем напряжении. Чекунов, наконец, посмотрел на часы.

– Еще шесть минут.

– Как раз покурю, – решил Арефьев. Он прикурил и стал неторопливо, с большими интервалами слабо попыхивать папиросой. Чтобы на шесть минут растянуть. Чекунов наблюдал, как продвигался к бумажному мундштуку круглый красненький набалдашник. Вот он почти и у фабрики. Арефьев плебейски пустил слюну в мундштук, набалдашник зашипел и превратился в черный комочек.

– Пора, – сказал Чекунов, поднялся и снял с плеча автомат. – Доставай свой антиквариат, Петя.

Арефьев вытянул из-за пояса «ТТ», с брезгливостью посмотрел на него, спросил:

– Только из него?

– Только из него, – твердо сказал Чекунов. – Я подведу его к тебе на пять шагов. Промахнуться будет просто невозможно.