Следователь рассмеялся сочувствующе, достал старомодный кожаный портсигар и предложил Смирнову стройный ряд беломорин. Смирнов деликатно вытянул одну, подождал следовательской спички и от души сделал первую затяжку. Лучше, прямо-таки совсем хорошо. Смирнов привычно замял папиросу и осмотрел посветлевший мир.

Подошел медэксперт и сказал, не обращаясь ни к кому:

– Можно увозить.

– Он – сирота, воспитанник детского дома, – неожиданно резко заговорила Эдита Робертовна. – Кто его похоронит?

– Государство похоронит, – решил Поземкин.

– Он – маленький-маленький человек, а государство большое-большое. К кому мне обратиться, чтобы помогли похоронить Владимира Владимировича по-божески?

– Владимир Владимирович ничего общего с церковью не имел, – заметил следователь.

– Я тоже ничего общего не имею с вашей церковью. Я – католичка. Он был хороший человек и имеет право на божеские похороны.

– Обратитесь в райисполком, – морщась, посоветовал следователь.

– Пусть райисполком обращается ко мне, – сказала Эдита Робертовна и ушла в дом.

– Дама, – с уважением признал Смирнов. – Когда его похоронить можно будет?

– Хоть завтра, – ответил медэксперт. – Случай простой, я часа за два управлюсь.

Как раз в это время во двор вползал «Рафик» скорой помощи.

– Док, я к вам часика через три загляну? – попросился Смирнов и спохватился: – Извините за дока. МУРовская привычка.

– Ничего, даже красиво – по-иностранному! А что вы хотите знать? Кое-что я уже сейчас могу сказать. Правда, приблизительно.

– Лучше через три часа, но точно, – решил Смирнов. – Ну, ни пуха, ни пера вам!

– К черту, к черту! – прокричал в его спину следователь, а Поземкин в отчаянии взмахнул руками и взмолился:

– Александр Иванович, не уходите! Хотя бы план первоочередных мероприятий поможете нам составить!

– Первоочередное мероприятие – оно одно-единственное – поймать убийцу, – остановившись, назидательно произнес Смирнов. – Так что действуй, Поземкин. Ну, а в ментовку я загляну. Со временем.

Он стоял у стойки напротив Матильды и смотрел ей в глаза. Потом положил ладонь на ее запястье и сказал:

– Здравствуй, Тилли, радость моя.

– Добрый день, Александр Иванович, – Матильда еле-еле улыбалась. – Выпьете?

– Мать моя, раннее утро! – изумился Смирнов.

– Я уже и не знаю, какие у вас привычки, – Матильда мимо Смирнова посмотрела в дальний угол. Смирнов обернулся. За угловым столиком, уронив голову на столешницу, сидел и спал менестрель Олег Торопов. Гитара стояла, прислоненная к стене.

– Давно? – спросил Смирнов.

– Спит или сидит?

– Спит.

– Минут тридцать – сорок. Я на смену в шесть вышла, он еще сидел, на гитаре наигрывал. Потом народ ввалился с новостью страшной о прокуроре. Он услышал, попросил полный стакан, выпил за упокой души хорошего человека, сказал всем, кто здесь был, что они – собаки, готовые лизать руки любому, давшему кружок колбасы, и отключился. Местные бить его хотели, но беспамятного постеснялись.

– Повезло, значит, Олежке, – резюмировал Смирнов.

Матильда смотрела на него и ждала вопросов. Понимала, что он с вопросами пришел. Но все нарушил боевой, как петух, здоровенный и развеселый водитель скотовозки. Гремя подкованными сапогами, он прошел к буфету, полуударом плеча отодвинул Смирнова в сторону, положил две лапы-лопаты на стойку и шепелявым басом поделился своими ощущениями от посещения Нахты:

– Весело вы здесь живете! Как ни заеду – свеженький труп!

– Вы нехорошо говорите, – указала Матильда.