– Будем считать, что пятнадцать сорок пять, – уточнил Смирнов. – Так вот, к нолю часов и нолю минут ты на своем пикапчике доставишь Витю Ященкова по кличке Ящик к перекрестку вашей дороги и трассы. Если меня еще не будет, пусть там в кустиках справа, если от города, подождет. А ты можешь ехать домой.

– А вдруг Ящик взбрыкнет, заартачится? – Коммерция уже сдался.

– Скажешь ему, что он может пожалеть, если не выполнит моей просьбы.

– Чем же вы его можете достать, когда он по всем законам на свободе?

– Я о тебе лучше думал, Коммерция. Ты что, тупой? Ты же сам мне козырного туза сдал. Будет брыкаться – мне раз плюнуть по лагерям парашу пустить, что он ссучился и втыкает на лесоповале, как бетушный.

– Жестокий ты человек, Александр! – с горечью произнес Коммерция.

– А вы все – добряки! Я-то помню, как ты в сорок пятом дедку, вынесшему на продажу последнее, что было в доме, без душевных переливов куклу втыкал, я-то помню, как Ящик с Сеней-пограничником в пятьдесят третьем с ножами гоп-стоп фронтовику устроили! Я – жестокий! Я добрый и беспринципный, потому что с тобой, дорогой мой Валерий Евсеевич, как с человеком разговариваю.

– У тебя, Александр, за последние годы сильно нервы расшатались. Абстрактная, можно сказать, беседа, а ты сразу в крик. Беречь, беречь себя надо.

– Я уже скоро двадцать пять лет как себя берегу. От вас, мои голубчики.

Вошла Матильда, поставила перед каждым тарелку с пельменями, сказала:

– Поешьте, голодные с утра.

– И верно! – удивился Смирнов.

– Я-то на ходу перекусил, – признался Коммерция, – но твоих пельменей отведаю с удовольствием.

– Вот и хорошо, – решила Матильда и ушла.

– Замечательные пельмени, – отметил Смирнов, по-солдатски вмиг заметав свою порцию, и стал ждать, когда доест неторопливый Межаков. Дождался: – И еще, Коммерция: мне необходим дополнительный ствол, машинка.

– Побойся Бога, Александр! Если бы ружье там, даже карабин, места-то здесь охотничьи, можно было бы и говорить. Но ведь пистолет… Откуда?

– Вот это как раз меня меньше всего интересует. Ящик чтобы прибыл с машинкой. У меня – все. Вопросы имеются?

– Вот сижу и думаю, – элегически начал Коммерция. – Почему я – законопослушный гражданин со всеми правами, дарованными мне Конституцией, должен безоговорочно выполнять противозаконные, если не сказать преступные, распоряжения представителя не местной даже, а московской милиции?

– Не милиции, а милиционера. Почем у вас там машинка приличная ходит? Триста хватит? – спросил Смирнов и вытащил бумажник. – Только учти, чтобы здесь незамазанный и иностранного производства.

– Думаю, Ящик спроворит. Только ему за суету подбросить неплохо бы, – пряча деньги, посоветовал Коммерция.

– Скажешь, что при встрече подброшу, – дал указание Смирнов и продолжил: – Подброшу и не поймаю. Только это ты ему пока не говори.

– Все шутки, шутки, шутки, – покивал осуждающе Коммерция. Вдруг вскинулся, ухмыльнулся, подмигнул: – Достал я тебе карты – схема лесных пожаров с печатями, с подписями, все чин чинарем.

– Как тебе удалось, фармазон ты мой ненаглядный?! – восхитился Смирнов.

Не стал темнить Коммерция и гордиться особо не стал:

– За два пол-литра мне их сторож районного архива отдал. А за четвертинку и секретную, под крестами, карту района присовокупил.

– Коммерция, ты – гений преступного мира! Ты – профессор Мариарти! Я бы норы рыл, клинья подбивал, обольщал, запугивал, а ты – два пол-литра с четвертинкой на кон, и дело в шляпе.

– В России живем, Александр, и об этом надо помнить всегда, – нравоучительно заметил Коммерция, расстегнул портфель, стоявший у него в ногах, достал из него папочку с тесемками и протянул ее Смирнову.