Публика, ничего не поняв, уважительно помолчала для приличия. Смирнов, найдя чистый прибор, молниеносно подзаправился по-солдатски и спросил у Жанны:

– Чистая тарелка побольше имеется? Мне лейтенанта подхарчить.

Жанна все поняла и быстренько спроворила все, что надо. Даже подносик раздобыла, на котором культурно разместила тарелки с едой. Спросила:

– Может, ему сто пятьдесят для бодрости?

– А что ж! Валяй! – подумав, решил Смирнов.

Голый, как приказано, Чекунов еще спал: не обзавелся пока внутренним милицейским будильником. Но как только Смирнов дотронулся до его голого плеча, он сей момент бешено растопырил ничего не соображавшие глаза и вскочил с кровати, гулко шлепнув о пол голыми ступнями. За секунду сориентировался и доложил:

– Я готов, Александр Иванович.

– К чему? – ворчливо поинтересовался Смирнов.

– Ко всему, – гордо ответил Чекунов, по-курсантски быстро одеваясь.

– Пожри сначала.

Чекунов сел за стол и увидел на две трети наполненный стакан.

– А можно? – по-детски спросил он.

– Это уж тебе самому решать. Сегодня ночью ты будешь самый главный милиционер в районе.

– А делу не повредит?

– А когда это вредило делу, если без перебора?

– Тогда я выпью? – на всякий случай перепроверился Чекунов.

Смирнов прикрыл глаза и разрешающе покивал головой. Подождав, чтобы Чекунов выпил и приступил к еде, он спросил:

– До перекрестка трассы с леспромхозовской дорогой, не торопясь, сколько времени среди ночи колдыбать на твоей таратайке?

– От силы – полчаса, – сообщил жевавший Чекунов.

К месту, к месту была Олегова песенка «Солдаты в ночи». Тьма, тьма, тьма, и вдруг бешеные два глаза скотовозки, которые никогда не глядят вниз. Только верхний свет. Тьма, тьма, тьма, и внезапно ослепляющие бесстыдные два глаза. Тьма, тьма, тьма… Хоть стреляй в любого, кто попадется на пути.

– «Молчи, молчи, Мы – солдаты в ночи», – пропел в коляске подполковник Смирнов.

– Что? – заорал сверху, с сиденья Чекунов.

– Долго еще? – прокричал вопрос Смирнов.

– Подъезжаем!

Подъехали. Отъехали от трассы к кустам. Смирнов глянул на светящийся циферблат своих часов. Без десяти двенадцать.

– Слышь, Витя. Ты мотоцикл припрячь где-нибудь неподалеку и сам схоронись. Уголовничек-то мой только один на один бармить будет.

Без обиды Чекунов отвел мотоцикл в дальние заросли и спрятался.

Минут через пять стало слышно, как страдал мотор «Москвича» во всесильной пыли леспромхозовской дороги.

Осторожный стал Смирнов, перепроверялся. Закутался в ближних кустах, прилег. На последнем плаче «Москвич» вырвался на обочину трассы и умолк. Щелкнули дверцы, и с двух сторон «Москвича» обнаружились две почти неразличимые во тьме фигуры.

– Жди его здесь, – голосом Коммерции сказала левая фигура. – А я поеду. Он тебя сам обратно отвезет.

– А если не отвезет? – по-блатному угрожающе спросил баритон помоложе.

– Пешком вернешься. Для тебя пятнадцать километров – не расстояние.

– Так не договаривались.

– А что со мной договариваться? Договариваться будешь с ним.

Завизжал стартер, скуля, застучал мотор, и «Москвич», кряхтя, направился в обратный путь. Оставшаяся на обочине фигура внезапно растворилась в ночи, будто не было ее. Многому научился московский пацан сорок пятого года Витька Ященков, ныне вор в законе, Ящик, ой, многому! Но не всему.

– Руки в гору и не шевелиться, – уверенно посоветовали со спины, и Ящик одновременно с советом почувствовал упершийся в его позвоночник ствол.