– Судя по всему, вы все знаете.

– Далеко не все, к сожалению. Летние лесные пожары на этих делянках, когда весь кедрач вывезен до бревнышка, тоже твоя работа?

– За нее больше всего и платят.

– Скоро, следовательно, твоя главная страда?

– Через две недели.

– Как все это документируется?

– Не мое дело. Копать собираешься здесь, начальник?

– Уже копаю.

– Дело, конечно, твое. Некоторые, говорят, любят играть в русскую рулетку с пятью патронами в барабане.

– Мало ли кто что любит, зловещий ты мой лесоруб, – Смирнов встал. – У меня к тебе просьба: передай вашему общему знакомцу, чтобы Ратничкин немедленно, слышишь, немедленно и тайно от оуновца уносил ноги как можно дальше.

– Передам. Но вряд ли он послушается.

– Тогда его убьют сегодня, в крайнем случае, завтра.

– Его головная боль.

– Которой сразу же не будет, если меня не послушается.

– Я скажу, – еще раз уверил Ященков.

– Да, за сведения могу заплатить.

– Сведенья – бесплатно. В агенты не вербуюсь. Мы в расчете. Мне домой пешком идти?

– С десяток верст на мотоцикле вместе со мной прокатишься. А дальше – пехом. Мне в леспромхозе светиться незачем. Иди к дороге, я сейчас мотоцикл вывезу и поедем.

Смирнов вошел в уютный свод, в котором стоял мотоцикл и сидел Чекунов. Сказал негромко:

– Жди меня здесь, через полчаса буду.

Смирнов выкатил мотоцикл к дороге и приказал Ященкову:

– В коляску. И пологом пристегнись. А то мало ли что в твою дурацкую башку взбредет.

Уселись и понеслись. Всякие механические кони бывали под седлом Смирнова: во время войны трофейные «БМВ» и «ДКВ», после войны – лендлизовские «Харлен» и «Девидсоны». Правда, японских еще не пробовал. «ИЖ» вел себя послушно и безотказно: где надо прибавлял, где не надо прибавлять – ковылял.

Старался все время обгонять пыль, но не всегда удавалось: она уже мягко хрустела на зубах, забивала глаза, скатывалась в углах рта…

Минут через пятнадцать Ященков прокричал:

– Отсюда сам дойду.

Смирнов с готовностью дал по тормозам. Сказал, глядя, как Ящик выбирается из коляски:

– Хочу надеяться, Ящик, что командиры тайного предприятия коммунистического труда для коммунистов, ничего не узнают о нашем с тобой разговоре.

– Надейтесь, – предложил ему Ящик, старательно отряхиваясь от въедливой пыли.

– Неверно сказал. Нельзя мне так говорить, – осудил Ящика Смирнов. – Если я почувствую, что ты хоть полсловечка из этого разговора кому-то передал, а почувствую я обязательно, первоочередным занятием моим станет превращение тебя в пыль. Не в тюремную, просто в пыль. Хорошо запомнил, Витя?

– Запомнил, запомнил.

– Всегда бойся меня и выполняй мои просьбы.

– Может, из-за вас я и в Москву не очень-то рвусь, – признался Ящик и, понимая, что руки не подадут, попрощался уже на ходу: – Бывайте, если сможете.

– Смогу! – заорал Смирнов, ударил по педалям и вместе с ним заорал мотоцикл.

Через пятнадцать минут он укротил ревущий агрегат и позвал:

– Чекунов, проснись!

– А я и не спал, – обиженно откликнулся свежим голосом Чекунов и видимо отделился от черноты кустов. – Отвезли?

– Отвез, – Смирнов слез с мотоцикла и опять с удовольствием устроился на травке. Сначала сел, потом лег, вытянувшись во весь рост. И руки тоже вытянул. – Разговор наш слышал?

– Кое-что.

– Ну и что понял?

– Насчет Ратничкина все понятно.